— А закон об ограничении деторождения женщин тридцатью членами семьи?.. Разве это не ограничение?.. Разве это не дикое насилие над личностью женщин?… Правда, вы, мужчины, не чувствуете на себе гнета этого закона.
— Но ведь этот закон вытекает из экономической необходимости?..
— Тогда надо предоставить решение его не случайностям природы, — а мудрому вмешательству сознания … Почему я должна отказаться от тридцать пятого сына, сорокового, и так далее, и оставить на земле тридцатого? Ведь мой сороковой сын может оказаться гением, тогда как тридцатый — жалкой посредственностью!.. Пусть на земле остаются только сильные и выдающиеся, а слабые уходят с ней… Земля должна быть собранием гениев…
Фриде холодно заметил:
— Все это неосуществимые фантазии, которые к тому же не новы, — были высказаны полтораста лет тому назад биологом Мадленом… Нельзя ломать порядков, которые являются наиболее мудрыми… Между прочим, должен сказать тебе, что женщины древней эпохи так не рассуждали. У них было то, что называется материнским состраданием: слабых и уродливых детей они любили более, чем сильных и красивых… Нет, — я отказываюсь быть твоим союзником… Мало того, в качестве члена правительства, — представителя «Совета Ста», — я накладываю свое veto на твои действия…
— Но, ты — как гений — не должен бояться переворотов!..
— Да… Но, как гений, — я предвижу весь тот ужас, который произойдет на земле, когда вопрос о расселении будет решаться свободной волей граждан… Начнется такая борьба за обладание землей, от которой погибнет человечество… Правда, человечество неминуемо погибнет и по другим причинам, замкнется в безвыходном круге однообразия, — закончил Фриде, как бы рассуждая сам с собой, — но зачем искусственно приближать роковой момент?..
Анч молчала. Она никак не ожидала отказа в борьбе.
Потом, холодно повернувшись строгим классическим профилем к Фриде, сказала с обидой:
— Делай, как знаешь!.. Вообще я замечаю, что в последнее время как будто чего-то не достает в наших отношениях… Не знаю, может быть, ты тяготишься ими…