Около старой, заметенной снегом, избы Казанцев остановился. По сугробам он полез в сени и, отворяя дверь, нагнулся, чтоб не удариться головой о притолоку. В избе было душно и темно. Спертый кислый запах крепко ударил в голову. В непривычной полутемноте он еле различал очертания. Прямо перед входом темнела печь с деревянными приступками, по которым надо было взбираться на полати. Около заснеженного окна стояли стол и скамьи. В переднем углу, за потемневшим образом, торчали запыленные и прокоптевшие восковые свечи и вербы. У стола сидела женщина в платке и что-то штопала. При входе Казанцева женщина засуетилась. Мужик завозился на полатях, свесил вниз лохматую голову и закашлялся.
-- Что, дома Васюк?.. Я школьный учитель...
Женщина боязливо-низкопоклонно засуетилась, обмахивая с лавки пыль и сбрасывая ненужную ветошь...
-- Садись, батюшка, сюда... Нету Васюка!.. Придет счас!..
Казанцев сел на скамью. От нищеты, которая выступала из каждого угла избы, в его душе щемило... Но он не знал, что сказать, как подойти к этим людям, и молчал. Женщина заговорила сама. Голос плаксивый, ноющий, -- точно рассчитывающий на то, чтоб разжалобить.
-- Заболел вот мужик, а какие наши достатки!.. Чаем, -- с голодухи помирать придется... Спасибо Ваське!.. Один теперь кормилец...
Мужик с полатей вздохнул и закашлялся.
-- Такая уж незадача... Видно помирать придется...
-- Ну, Бог даст, и выздоровеешь!.. -- утешительно сказал Казанцев.
Васюк пришел обмерзший и заиндевевший. Встреча с учителем поразила его.