-- Шаляпина... Шаляпина!.. -- стараясь запомнить, повторил Феоктист. -- Хм... До чего, можно сказать, ухищрение человеческой мысли доходит!.. Наши деды лаптем щи хлебали, -- отец мой пастухом свиней барских гонял, а я вот теперь -- Шаляпина слушаю... Верно, что "солнце в тюрьме нашей жизни восходит"...
Дьяконица недовольно покосилась на мужа, вытерла платочком губы и сказала с досадой:
-- И всегда ты, отец дьякон, как выпьешь, так что-нибудь несуразное сморозишь!.. Чего это тебе про пастуха вспомянулось?.. Спрятал бы подальше язык!.. Вы уже не осудите его, -- знаете, какой он у меня!..
Но все были настроены благодушно, и никто не думал осуждать Феоктиста. А отец Герасим даже ласково сказал:
-- Хотите повторю?
И опять граммофон запел:
Солнце всходит и заходит,
А в тюрьме моей темно...
После Шаляпина слушали какой-то марш, потом два немецких вальса и польку. Псаломщик Палладий Леонидыч спросил:
-- А что у вас кадрили, отец настоятель, не имеется?..