Сто верст прошел на лыжах! Лыжи у него не как у пеньковских лесников — шириной с лопату, — а узкие, длинные, головки змеиные. Ехал он с пригорка, палками упирался, только снежок за ним вихрился.
Был пионер весь ладный, чистенький, все на нем аккуратное, шитое по нему, — ребята косились, казался он им каким-то барчуком. И когда на сборе отряда нахлынуло ребят полно и даже не пионеров, когда городской рассказал о жизни городских пионеров, об их работе и подготовке смены, то стало как-то еще обидней: там вон как, а мы-то — кроты темные сидим! И у нас, правда, отряд, да нечто это настоящее — одна слава.
И сидели ребята сосредоточенные, наморщив лбы, молчаливо поглядывая на пионеров. Только вертушка Настька восхищалась подарками, всплескивала руками и приговаривала:
— Теперь да! Вот научимся стенгаз делать, теперь заработаем! Карандаши-то раз-но-цветные!
* * *
Ночевал пионер у Тимошки. Вечером долго разглядывали вместе ружье — занятное, маленькое, а складом, как винтовка, и бьет одной пулькой.
— Специально белок бить — прямо в глаз: шкурку не портить, — говорит Дима.
Завтра по зорьке уговорились идти в Драный овраг. Мать обещала разбудить и испечь по лепешке на кислом молоке.
Легли оба на полатях. Полати были новые, пахли одуряюще осиной, и Диме не спалось. Ему не терпелось дождаться рассвета, встать на лыжи и забраться в эти таинственные леса, в сказочные Драные овраги, о которых он так долго мечтал. Надоело ему пукать в цель в стрелковом кружке, в скучных ворон на городских трубах. И представлялись Диме пушистые белки, красные лукавые лисы и пестрые комки смешных зайцев.
Больше Дима не думал ни о чем, слушал веселых сверчков и мечтал.