Красивое, блестящее заключеніе, но эти звонкія фразы едва ли убѣдятъ кого и успокоятъ. Мы знаемъ, что все перемелется и мука будетъ. Но какъ уменьшить муки перемола, облегчить самый процессъ родовъ будущей правды и справедливости и помочь человѣчеству въ его борьбѣ за это свѣтлое будущее,-- на этотъ вопросъ Зола благоразумно умалчиваетъ. Читатель разстается съ авторомъ неудовлетворенный, съ чувствомъ горечи и досады,-- горечи за испытанную муку "проклятыхъ вопросовъ", возбужденныхъ авторомъ, и досады за ничтожность результатовъ. Обѣщанное примиреніе оказывается дѣломъ далекаго будущаго, что мы знали и до Зола, а предлагаемое имъ утѣшеніе въ скромномъ трудѣ, безспорно, лучше, чѣмъ ничего, но оно не всякому дается, въ чемъ и заключается одно изъ несовершенствъ настоящаго. Въ общемъ получается такое впечатлѣніе, какъ будто Зола широко размахнулся, да такъ и остался, въ недоумѣніи передъ имъ же нарисованной картиной. Это недоумѣніе не лишаетъ, конечно, интереса самой картины, но лишаетъ романъ того глубокаго общественнаго значенія, какое онъ могъ бы имѣть, если бы авторъ съумѣлъ указать путь къ столь восторженно привѣтствуемой имъ справедливости.

-----

Нашимъ читателямъ нѣсколько знакомъ англійскій журналъ "Atheneum", имѣющій чисто литературный и библіографическій характеръ. Слѣдя преимущественно за англійской литературой, журналъ этотъ ежегодно въ іюльскихъ нумерахъ даетъ общіе отзывы о литературахъ другихъ народовъ, поручая составленіе такихъ обзоровъ болѣе или менѣе извѣстнымъ писателямъ тѣхъ литературъ, о какихъ идетъ рѣчь. Такъ, еще недавно о русской литературѣ составлялъ обзоръ П. Н. Милюковъ, о датской -- Брандесъ, о французской -- Деметръ и т. п. Можно было не безъ пользы прибѣгать въ помощи этихъ обзоровъ, дающихъ сжатые конспекты и характеристики лучшихъ произведеній за годъ. Съ такими же надеждами обратились мы и къ обзору прошлаго года, по помѣщенному въ нумерѣ отъ 1 то іюля (н. ст.), и каково же было наше удивленіе и разочарованіе, когда въ обзорѣ русской литературы за 1897 г. мы натолкнулись на слѣдующіе отзывы, которые мы приводимъ въ дословномъ переводѣ.

Авторъ обзора г. К. Бальмонтъ начинаетъ съ общей характеристики русской литературы. Въ настоящее время, говоритъ онъ, наша литература находится въ состояніи упадка. Послѣ блестящаго праздника, въ ней наступили сѣрые будни. "Произведенія талантливыхъ писателей теряются въ массѣ блѣдныхъ попытокъ людей, лишенныхъ литературнаго дарованія. Здѣсь слѣдуетъ отмѣтить, что въ этомъ отношеніи критика играетъ нежелательную роль и оказываетъ пагубное вліяніе на развитіе литературы въ странѣ. Съ 1860 г. до вашихъ дней въ ней неизмѣнно господствовали принципы реализма, совершенно чуждаго литературѣ. При оцѣнкѣ того или другого писателя, принималась всегда во вниманіе не художественная цѣнность его произведеній, а ихъ отношеніе въ соціальнымъ вопросамъ. Если человѣкъ занимается исключительно вопросами искусства и относится равнодушно въ соціальнымъ вопросамъ, ему никогда не прощаютъ, и съ этой странной точки зрѣнія многіе посредственные писатели были зачислены въ первый рядъ, а съ другой стороны значительные писатели, какъ, напр., пантеистическій поэтъ Тютчевъ и Фетъ,-- до послѣдняго времени вызывали жестокіе нападки или обходились молчаніемъ".

Сдѣлавъ такую оцѣнку критики, г. Бальмонтъ находитъ, что изъ числа книгъ, появившихся въ теченіе послѣднихъ 12 мѣсяцевъ (съ 1-го іюля 1897 г. по 1-е іюля 1898 г.) только двѣ -- три заслуживаютъ вниманія: разсказы г. Чехова, "Зеркала", сборникъ разсказовъ г-жи Гиппіусъ. "Тѣни", сборникъ разсказовъ и стихотвореній г. Ѳ. Соллогуба, и второй томъ стихотвореній Н. Лохвицкой. Чехову посвящается нѣсколько банальныхъ замѣчаній, какъ писателю, который производитъ впечатлѣніе яснымъ пониманіемъ жизни со всей ея безсердечностью, и только. Не то г-жа Гиппіусъ. "Въ произведеніяхъ молодой поэтессы г-жи Гиппіусъ преобладаетъ совершенно иной тонъ. Въ нихъ видно большое стремленіе къ изяществу и оригинальности, но результаты не всегда одинаковы. По первому ея произведенію "Новые люди" можно было ожидать многаго, но "Зеркала" не вполнѣ оправдали эти ожиданія. Pasc вазы, въ которыхъ она хочетъ быть поэтомъ-символистомъ, значительно слабѣе. Символистическая поэзія, какъ ее понимаютъ лучшіе цѣнители символизма Кальдеронъ, Шелли и Эдгаръ Поэ, самая тонкая изъ всѣхъ видовъ поэзіи... Но чтобы создавать эту тонкую и богатую красоту, надо имѣть глубокую и извилистую (lalyrinthme) душу, а г-жа Гиппіусъ, какъ и всѣ молодые русскіе поэты, желающіе быть символистами, не имѣетъ достаточной глубины и достаточнаго искусства". Поэтому, лучшіе ея разсказы не символистическіе. Зато изъ стихотвореній ея нѣкоторыя дѣйствительно очень тонки, какъ, напр., "Любовь одна". Ѳ. Соллогубъ обладаетъ талантомъ, родственнымъ г-жѣ Гиппіусъ... "Иногда его стихотворенія напоминаютъ поэмы художника-импресеіониста и производятъ на читателя впечатлѣніе чего-то нѣжнаго и воздушнаго, точно гармонія прерванной, не доконченной, но музыкальной пьесы". Самымъ, однако, выдающимся поэтомъ г. Бальмонтъ считаетъ г-жу Лохвицкую. "Если кто изъ современныхъ поэтовъ обладаетъ настоящей мелодіей стиха и замѣчательнымъ музыкальнымъ чувствомъ, то это г-жа Лохвицкая, написавшая цѣлый рядъ прекрасныхъ стиховъ. Г-жа Лохвицкая еще молода, но уже издала два тома прелестныхъ стихотвореній, привлекшихъ общее вниманіе и завоевавшихъ ей славу лирическаго таланта. Ея стихи всегда полны гармоніи и посвящены включительно двумъ темамъ -- любви и смерти. Мы ощущаемъ въ нихъ расцвѣтъ неувядающей юности, роскошное великолѣпіе весенняго утра съ его богатствомъ звуковъ, цвѣтовъ и ароматовъ. Читателю кажется, что онъ гуляетъ въ тѣнистомъ паркѣ, гдѣ деревья осыпаны душистыми цвѣтами, а если нѣкоторые изъ деревьевъ лишены цвѣтовъ, то они стройны и прекрасны въ своей меланхоліи, какъ кипарисы. Если у г-жи Гиппіусъ душа сѣверная, то въ душѣ г-жи Лохвицкой преобладаетъ восточный элементъ... Въ ея стихахъ порывы страстнаго женскаго сердца выражены въ нервныхъ ритмическихъ строфахъ, смѣлыхъ какъ пѣсни Сафо"... "Говоря о книгахъ, появившихся въ прошедшемъ году, нельзя обойти молчаніемъ интересную повѣсть г-жи Л. Гуревичъ "Плоскогорье", печатавшуюся въ одномъ изъ лучшихъ русскихъ литературныхъ журналовъ "Сѣверный Вѣстникъ"... Въ этомъ же журналѣ появились очерки "знаменитаго" критика А. Волынскаго по исторіи итальянскаго возрожденія, которые представляютъ обширный трудъ, составленный по первоисточникамъ..." Затѣмъ г. Бальмонтъ упоминаетъ свои переводы Шелли и приводитъ двѣ-три появившіяся въ прошломъ году книги -- изданіе трудовъ Тихонравова, Кавелина, Карновича и г. Венгерова.

Вотъ и вся русская литература за прошедшій годъ. Если бы не "Сѣверный Вѣстникъ" и его блестящіе сотрудники съ "знаменитымъ" критикомъ А. Волынскимъ во главѣ, англійская публика могла бы подумать, что русская литература на время исчезла. Вполнѣ понятна, поэтому, осторожность г. Бальмонта, съ которою онъ умолчалъ объ успѣхахъ "лучшаго русскаго литературнаго журнала "Сѣв. Вѣстника" среди русской читающей публики. Иначе мы были бы окончательно сконфужены въ глазахъ англичанъ. Лучшій журналъ, собравшій у себя единственные русскіе таланты, достойные вниманія г. К. Бальмонта, и вдругъ такая печальная судьба! Не варвары ли послѣ этого русскіе читатели? Впрочемъ, въ этомъ виновата критика, развратившая ихъ своимъ требованіемъ реализма, столь чуждаго нашей литературѣ. Мнѣніе, какъ извѣстно, далеко не новое. Здѣсь любопытно только, какъ почтенный, повидимому, англійскій журналъ попался и выдалъ головой свое полное незнакомство съ русской литературой. А еще г. Венгеровъ {См. его статью въ мартѣ "Вѣстн. Евр." за 1898 г., "Новѣйшая русская литература".} утверждаетъ, что русской литературой на Западѣ очень интересуются, причемъ главнымъ образомъ она обязана этимъ своему реализму, озаренному "свѣтомъ идеала" и полнаго "такой любви въ человѣку, о которой и помину нѣтъ даже у болѣе крупныхъ европейскихъ реалистовъ". Мы далеко не согласны съ мнѣніемъ г. Венгерова о превосходствѣ русской литературы надъ прочими. Но его мнѣніе о ея реализмѣ, какъ объ одномъ изъ главныхъ ея качествъ, высказанное еще 50 лѣтъ назадъ Бѣлинскимъ, представлялось всѣмъ незыблимо установленнымъ. И вотъ г. Бальмонтъ увѣряетъ англійскихъ читателей въ совершенно обратномъ. Вдаваться въ разборъ другихъ его поученій, въ виду ихъ явной нелѣпости, думаемъ, лишнее, почему ограничимся лишь нѣсколькими замѣчаніями.

Храбрость, проявленную г. Бальмонтомъ въ его обзорѣ, замолчавшемъ буквально о всей русской литературѣ, кромѣ нѣсколькихъ курьезныхъ образчиковъ русскаго декадентства, вполнѣ понятна. Англійскій читатель все приметъ на вѣру, благо онъ ничего не знаетъ. Но сколько нужно своеобразной беззастѣнчивости, чтобы такъ одурачить этого читателя, а вмѣстѣ съ тѣмъ и довѣрчивую редакцію, пользуясь ихъ незнаніемъ. И для кого или для чего это понадобилось г. Бальмонту выдать свои личныя симпатіи за единственную цѣнность русской литературы? Врядъ ли улучшатся фонды русскихъ декадентовъ купно съ ихъ знаменитымъ критикомъ оттого, что въ англійскомъ журналѣ напечатана лживая и смѣшная по существу статейка, дающая совершенно превратное представленіе о русской литературѣ.

Этотъ комическій выходъ г. Бальмонта на арену иностранной критики можетъ служить лишнимъ доказательствомъ, какъ мало еще знаютъ Россію иностранцы и какъ охотно и довѣрчиво печатаютъ всякій вздоръ. Много еще пройдетъ времени, прежде чѣмъ русская литература займетъ подобающее ей мѣсто въ ряду другихъ и станутъ невозможными подобные эпизоды, немыслимые но отношенію къ другимъ литературамъ хотя бы въ томъ же "Атенеумѣ".

"Міръ Божій", No 8, 1898