Молодой человѣкъ горячо протестуетъ противъ обвиненія, будто мистика, декадентство, символизмъ, эти гнилые цвѣты, выросшіе на почвѣ разлагающейся буржуазіи, заполонили умы французской молодежи, и широкимъ взмахомъ руки Франсуа указываетъ за Люксанбургскимъ садомъ на учебныя заведенія, лицеи, высшія школы, юридическую и медицинскую, на институтъ съ его пятью академіями, на безчисленныя библіотеки и музеи -- на всю эту область умственнаго труда, занимающую обширную площадь въ громадномъ Парижѣ. "Пьеру, взволнованному, начинавшему колебаться въ своемъ отрицаніи, дѣйствительно показалось, будто изъ аудиторій, амфитеатровъ, лабораторій, читаленъ, частныхъ кабинетовъ поднимается мощный гулъ труда всѣхъ этихъ мозговъ, приведенныхъ въ движеніе. Это не была отрывистая стукотня, пыхтѣніе и шумъ мастерскихъ, гдѣ царитъ и надсаживается ручной трудъ. Но и здѣсь вздохи такъ же глубоки, усиліе такъ же изнурительно, утомленіе такъ же плодотворно. Такъ значитъ правда, что интеллигентная молодежь остается замкнутой въ своей тихой кузницѣ, не отрекшись ни отъ какихъ надеждъ, не отказавшись ни отъ какой побѣды, и куетъ втихомолку истину и справедливость будущаго, съ полной свободой духа, при помощи невидимыхъ молотовъ наблюденія и опыта?"
Трудовая, дружественная, полная здороваго веселья и взаимной любви обстановка семьи Гильома возбуждаетъ жизнерадостное настроеніе въ душѣ Пьера. Не чувствуя въ себѣ болѣе священника, онъ все болѣе и болѣе смущается своей рясой, которая напоминаетъ ему объ измѣнѣ! Ему кажется лицемѣріемъ, непростительнымъ и гнуснымъ, такое отношеніе къ культу, хотя и ставшему для него чуждымъ,-- и послѣ мимоходомъ брошеннаго замѣчанія Мари, почему онъ, переставъ быть фактически священникомъ, не сниметъ рясы, Пьеръ сбрасываетъ ее и тѣмъ окончательно порываетъ съ мучительнымъ прошлымъ, не оставившимъ въ душѣ ничего, кромѣ обиднаго разочарованія. Его попытка -- воспользоваться вѣрой, какъ орудіемъ для единенія людей и руководительства ими, представляется ему теперь кощунствомъ. Въ особенности послѣ выслушанной имъ рѣчи синьора Марта, въ которой этотъ сановникъ церкви проводилъ его хе мысль, что церковь должна идти за вѣкомъ, стать демократичной и на этомъ союзѣ съ демократіей утвердить святой престолъ, какъ прежде онъ утверждался на союзѣ съ монархіей. Теперь въ душѣ Пьера эта рѣчь возбуждаетъ цѣлую бурю. Вѣра ему представляется идеальной силой, недосягаемой высоты и чистоты,-- силой, самой себѣ довлѣющей, имѣющей свои вѣчныя цѣли, которыя не могутъ быть подчинены минутнымъ скоротечнымъ интересамъ дня, съ его дрязгами, его политикой, злобой и интригами.
Благодѣтельный переворотъ въ душѣ Пьера завершается сближеніемъ съ невѣстой Гильома, который, замѣтивъ ихъ взаимное чувство, великодушно женитъ ихъ. Самъ Гильомъ тѣмъ легче приносить эту жертву, что въ душѣ его идетъ непрерывная борьба. Преступленіе Сальвы, потомъ казнь его, вызываютъ въ Гильомѣ всѣ притихшія въ немъ старыя мысли о несправедливостяхъ соціальнаго строя. Самъ того не замѣчая, онъ все больше склоняется къ анархизму, который увлекаетъ его страстной вѣрой въ силу разрушенія, какъ единственнаго средства для перерожденія общества. Прислушиваясь къ спорамъ старыхъ друзей, принадлежащихъ въ разнымъ школамъ, проповѣдующимъ сенъ-симонизмъ, фурьеризмъ, коллективизмъ и т. п., Гильомъ видитъ, сколько противорѣчій таится въ каждомъ изъ этихъ ученій, то отрицающихъ другъ друга, то предлагающихъ разныя утопіи. Его возмущаетъ только практическое примѣненіе анархизма, ему противно самое разрушеніе, въ чемъ бы оно ни проявлялось. Въ концѣ концовъ, смущенный, сбитый съ своей старой позиціи увѣреннаго въ правдѣ и силѣ науки ученаго, Гильомъ задумываетъ чудовищный планъ. Онъ хочетъ открыть всему міру тайну своего ужаснаго взрывчатаго вещества, чтобы такимъ образомъ сдѣлать невозможнымъ войну, а для доказательства необычайной силы этого вещества, взорвать строющійся вблизи Монмартра соборъ въ моментъ его освященія,-- и этимъ взрывомъ бросить въ лицо общества страшную угрозу, какъ предвѣщаніе того, что можетъ его ожидать въ будущемъ, если наконецъ справедливость не воцарится въ жизни. Осуществленію плана мѣшаетъ Пьеръ, который, догадавшись въ чемъ дѣло, удерживаетъ брата въ моментъ исполненія. Весь этотъ эпизодъ въ романѣ архи-нелѣпъ, а мелодраматическая сцена между братьями въ подземельи собора, гдѣ происходитъ борьба между ними, и Гильомъ въ ярости чуть было не убиваетъ Пьера, производитъ скорѣе комическое, чѣмъ возвышенное впечатлѣніе, на что, вѣроятно, разсчитывалъ Зола.
Оба брата приходятъ къ одному заключенію, что трудъ, каковы бы ни были его условія теперь, есть все же единственная сила, способная вывести человѣчество на настоящій путь. Возвращаясь послѣ казни Сальвы, на утренней варѣ, они видятъ пробужденіе трудового Парижа, "съ его непритворной затратой энергіи, мужества и страданія. Никогда еще Пьеръ не сознавалъ такъ ясно необходимости, спасительности и возстанавляющаго дѣйствія труда. Еще со времени посѣщенія завода Грандидье (гдѣ работалъ въ качествѣ механика старшій сынъ Гильома) и позже, когда онъ самъ почувствовалъ потребность какого-нибудь дѣла, онъ размышлялъ про себя, что въ этомъ, вѣроятно, и заключается міровой законъ... Какъ бы онъ ни былъ тяжелъ, какъ бы ни былъ чудовищенъ въ своемъ несправедливомъ распредѣленіи, но все же трудъ, одинъ трудъ способенъ водворить, когда-нибудь справедливость и счастье!" Выводъ Пьера, несомнѣнно, вполнѣ вѣренъ самъ по себѣ, только обстоятельство, приведшее героя Зола къ его заключенію, довольно странно. Сальва потому и погибъ, что не нашелъ примѣненія для своего труда.
Впрочемъ, это замѣчаніе можетъ относиться только къ автору, который, раскритиковавъ и уничтоживъ всѣ ученія, признавъ несправедливость основою всего современнаго строя и расшевеливъ всѣ его Язвы, приходитъ въ концѣ концовъ къ банальнѣйшему заключенію. Можно сказать, не стоило изъ-за этого и огородъ городить. Зола всячески поноситъ въ романѣ буржуазію, взваливаетъ на нее отвѣтственность за все и вся и предсказываетъ ей скорую и конечную гибель, самъ же онъ -- чистѣйшій образецъ буржуазнаго мыслителя, плоть отъ плоти той же буржуазіи. Сказавъ нѣсколько высокихъ словъ о трудѣ, о наукѣ, о высокомъ призваніи интеллигенціи, онъ заканчиваетъ полнымъ примиреніемъ со всѣмъ тѣмъ, противъ чего выступилъ въ началѣ столь грозно и свирѣпо.
"Что значитъ, -- восторженно восклицаетъ онъ, -- въ политикѣ порочность людей, мотивы эгоизма и наслажденій, если своимъ упорнымъ и медленнымъ шагомъ человѣчество продолжаетъ идти впередъ безъ остановки! Что значитъ эта разлагающаяся, немощная буржуазія, настолько же близкая смерти, какъ и аристократія, мѣсто, которой она завяла, если позади нея безпрерывно наростаетъ неистощимый резервъ людей, выходящихъ изъ населенія деревень и городовъ! Что значитъ распутство, развращеніе отъ пресыщенія деньгами, властью, что значитъ эта утонченная свѣтская жизнь, которая тѣшится развращенной любовью, если доказано, что всѣ столицы, царившія надъ міромъ, властвовали только цѣною крайностей цивилизаціи, культа красоты и наслажденій! Что значитъ даже неизбѣжная подкупность, промахи и глупыя выходки печати, если она, съ другой стороны, является замѣчательнымъ проводникомъ просвѣщенія, всегда открытой общественной совѣстью, потокомъ, который хотя и приноситъ съ собой разную грязь, но тѣмъ не менѣе все-таки катится дальше, увлекаетъ всѣ народы въ обширное море братства грядущихъ вѣковъ! Человѣческіе подонки осаждаются на днѣ котла, нельзя желать, чтобы по виду всегда торжествовало добро; иной разъ нужны годы для того, чтобы изъ сомнительной закваски выдѣлилась осуществленная надежда, въ силу вѣчнаго процесса матеріи, очищающейся въ тиглѣ. И если въ глубинѣ зловонныхъ мастерскихъ система труда являлась лишь формой древняго рабства, если Туссени (имѣя одного рабочаго, дѣйствующаго въ романѣ) осуждены умирать отъ нищеты на своихъ жалкихъ койкахъ, то свобода тѣмъ не менѣе воспрянула изъ громаднаго котла и выпорхнула въ міръ. Почему же не можетъ выдѣлиться оттуда, въ свою очередь, справедливость, освободившись отъ грязной мути, возсіявъ, наконецъ, поразительной чистотой и способная совершить возрожденіе народовъ?"
Иными словами, все къ лучшему въ семъ наилучшимъ изъ міровъ. Напугавъ читателей вначалѣ предсказаніями всяческихъ ужасовъ, неизбѣжныхъ катастрофъ и даже пококетничавъ съ анархизмомъ, Зола кончаетъ, какъ добрый буржуа, восхищеніемъ предъ Парижемъ, Франціей и всѣмъ міромъ. Пьеръ находитъ примиреніе съ жизнью въ объятіяхъ своей Мари и наслаждается скромнымъ трудомъ помощника механика въ мастерской Гильома. А сей грозный мужъ, чуть-было не взорвавшій Монмартръ, примѣняетъ свое изобрѣтеніе къ небольшимъ переноснымъ механическимъ двигателямъ. И вся семья любуется вмѣстѣ съ довольнымъ авторомъ картиной Парижа, залитаго солнцемъ.
"Мари вскрикнула отъ восхищенія, указывая на Парижъ:
"-- Смотрите-ка, смотрите, Парижъ весь въ золотѣ, Парижъ весь покрытъ своей золотой жатвой.
"Всѣ восхищались, потому что видъ былъ дѣйствительно великолѣпный. Пьеръ уже и раньше замѣчалъ этотъ эффектъ, когда косые лучи солнца осыпали необъятный Парижъ золотою пылью. Но на этотъ разъ это уже не былъ посѣвъ, когда масса крышъ и памятниковъ представлялись въ видѣ бурой земли -- нивы, воздѣлываемой какимъ-то гигантскимъ плугомъ, а божественное солнце кидало пригоршнями свои лучи, подобные золотымъ сѣменамъ, которыя падали со всѣхъ сторонъ. Это не былъ уже и городъ съ отчетливо выдѣляющимися кварталами: на востокѣ рабочіе кварталы, окутанные сѣрымъ дымомъ, на югѣ кварталы школъ, отдаленные и ясные, на западѣ кварталы богачей, широкіе и свѣтлые, въ центрѣ торговые кварталы съ темными улицами. Казалось, что одинъ общій напоръ жизни, одно и то же цвѣтеніе покрыло весь городъ цѣликомъ, привело его въ гармонію, превратило въ одну безпредѣльную ниву, наградивъ однимъ и тѣмъ же плодородіемъ. Зерно, всюду зерно, безконечное количество зерна золотистыми волнами катилось съ одного конца горизонта въ другой. Солнце своими косыми лучами обливало весь Парижъ равномѣрнымъ блескомъ, это была жатва послѣ посѣва... Парижъ весь пламенѣлъ, засѣянный свѣтомъ божественнаго солнца, и въ этомъ блескѣ отражалась будущая жатва правды и справедливости!"