Уже одно то, что Зола съ такой безпощадной откровенностью можетъ рисовать "язву", можетъ призывать всѣхъ придти и самимъ вложить персты въ рану, казалось бы, достаточно, чтобы воздержаться отъ воплей о необходимости спасительнаго ножа. Что творится при свѣтѣ дня, не такъ ужъ страшно, и дюжина-другая темныхъ дѣльцовъ еще не составляютъ "непреодолимой" силы, которая можетъ вызвать такіе ужасы и страхи. Самъ Зола, въ послѣднемъ письмѣ по поводу все того же злополучнаго дѣла Дрейфуса, позволяетъ себѣ пророчество, что "не пройдетъ и трехъ лѣтъ, какъ въ Елисейскій дворецъ войдетъ тотъ, кто водворитъ попранную справедливость на приличествующее ей мѣсто". Вѣроятно, и въ пророчествѣ онъ тоже хватилъ черезъ край, какъ и въ осужденіи, потому что соціальные перевороты не совершаются по мановенію жезла того или иного вдохновеннаго дѣятеля, какъ бы онъ ни былъ проникнутъ вѣрою въ необходимость перемѣны. А о Зола и этого нельзя сказать. Насколько онъ увлекается, описывая темныя стороны современнаго Парижа, настолько же смутно представляетъ себѣ и возможныя перемѣны, которыя поведутъ къ водворенію "лучшаго міра".
Пьеръ бѣжитъ, потерпѣвъ неудачу вездѣ въ своихъ попыткахъ вызвать горячее сочувствіе къ умирающему Лявеву. Дорогою онъ узнаетъ отъ аббата Роза, что нечего болѣе пытаться спасти несчастнаго, потому что онъ тѣмъ временемъ уже умеръ. Эта смерть на ряду съ неудачами его попытки убиваетъ въ немъ вѣру въ силу благотворительности, въ возможность на почвѣ милосердія сблизить два столь чуждые міра, какъ верхи буржуазіи и низшіе слои Парижа. Катастрофа представляется неизбѣжной его воспаленному воображенію, и во мракѣ сгустившихся сумерекъ ему мерещатся всевозможные ужасы. "Вся надежда угасла въ его сердцѣ; онъ чувствовалъ, что гроза неизбѣжна: отнынѣ ничто не можетъ замедлить катастрофу. Никогда еще онъ не чувствовалъ до такой степени ея близости, видя счастливое безстыдство однихъ и ожесточенное несчастіе другихъ. Гроза собирается и, навѣрное, скоро разразится надъ этимъ Парижемъ, грѣховнымъ и дерзкимъ, который при наступленіи вечера, разжигаетъ свою огненную печь".
И катастрофа совершается: ожесточенный Сальва бросаетъ бомбу у воротъ отеля Дювиллара. Происходитъ страшный взрывъ, которымъ попортило немного ворота и, убило маленькую дѣвочку, ученицу шляпнаго магазина. Случайно присутствовавшій при взрывѣ Пьеръ замѣчаетъ своего брата Гильома, который тоже былъ раненъ, и увозитъ его къ себѣ на квартиру. Съ этого момента начинается возрожденіе Пьера, который постепенно подъ вліяніемъ брата и его семьи начинаетъ оживать, понемногу усматривая спасительный путь среди хаоса парижской жизни. Но прежде чѣмъ совершается въ немъ этотъ спасительный переломъ, онъ, по велѣнію автора, проходитъ черезъ всю гамму различнѣйшихъ соціальныхъ ученій, представители которыхъ какъ бы случайно собираются на его квартирѣ у постели больного Гильома. Пріемы Зола, какъ могутъ судить читатели, архи-нехудожественны. Въ романѣ нѣтъ естественнаго хода развитія. Случайности на каждомъ шагу играютъ рѣшающую роль древнихъ боговъ, а искусственность построенія всего романа не дѣлаетъ чести такому старому и опытному писателю, какъ Зола. Но дѣло въ томъ, что самый романъ не столько художественное произведеніе, сколько изложеніе затаеннѣйшихъ взглядовъ и симпатій писателя, воспользовавшагося только хорошо знакомой ему формой, чтобы втиснуть въ нее свои завѣтнѣйшія желанія, подвести итоги многолѣтнихъ думъ и наблюденій. Насколько велика роль, отведенная случайности, показываетъ разочарованіе Пьера въ значеніи благотворительности. Если бы не тысяча мелкихъ случайностей, помѣшавшихъ ему устроить Лявева, онъ такъ и носился бы съ своей идеей о примиреніи общественныхъ противорѣчій при помощи милосердія съ одной стороны и благодарнаго чувства съ другой. Этого не случилось, и Пьеръ погружается въ тьму отчаянія, мало понятнаго всякому, кто не настолько экзальтированно относится къ задачамъ благотворительности. Но автору хотѣлось подчеркнуть, что благотворительность, сама по себѣ необходимая и прекрасная, не есть панацея противъ всѣхъ соціальныхъ золъ. "Быть милосердымъ оказывается недостаточнымъ: прежде всего требуется быть справедливымъ. Будьте справедливы, и страшная нищета исчезнетъ сама собой, не будетъ и надобности въ милосердіи", съ паѳосомъ восклицаетъ Зола, не замѣчая, что это лишь фраза, такъ какъ весь вопросъ не въ томъ, чтобы быть справедливымъ, а въ томъ, какъ же осуществить эту справедливость на землѣ. "Послѣ столькихъ вѣковъ христіанскаго милосердія, ни одна еще рана не заживилась, нищета только росла, растравлялась до отчаянія. Болѣзнь, безпрерывно усиливаясь, дошла до того, что уже не можетъ быть терпима ни одного лишняго дня, потому что общественная несправедливость не исчезла и даже не ослабла", замѣчаетъ онъ дальше, и это совершенно невѣрно. Цся исторія человѣчества есть ничто иное, какъ постепенное завоеваніе, какое дѣлаетъ справедливость въ области соціальныхъ отношеній. Нищета, такъ поражающая Зола въ Парижѣ, ничто въ сравненіи съ нищетой, царившей въ той же Франціи лѣтъ сто -- полтораста передъ тѣмъ, когда весь французскій народъ былъ сплошь нищимъ, изъ котораго высосали всѣ соки привилегированное дворянство и духовенство.
Развѣявъ мечты Пьера о безконечной силѣ благотворительности, авторъ сталкиваетъ его съ Гильомомъ, натурой совершенно иного порядка. Пьеръ -- сентиментальный мистикъ, энтузіастъ, экзальтированная голова, Гильомъ, напротивъ, сама жизнь. Онъ здоровый, благодушный, смѣлый умственно и физически человѣкъ, не испорченная натура, умъ положительный и трезвый, перворазрядный ученый, химикъ и техникъ. Окруженный такой же здоровой семьей, состоящей изъ бабушки -- матери его умершей жены, и троихъ сыновей, бодрыхъ и работящихъ, Гильомъ въ наукѣ и трудѣ видитъ цѣль и смыслѣ жизни. Съ высоты своего Монмартра, гдѣ находится его домъ, онъ поглядываетъ весело на Парижъ, занимаясь изобрѣтеніемъ въ химіи и техникѣ. Послѣднее время онъ увлеченъ новою силою, открытой имъ,-- взрывчатыми веществами, которыя могутъ, по его мнѣнію, произвести переворотъ въ техникѣ, а главное, въ войнѣ. Зола, какъ истый французъ, лелѣетъ, конечно, въ глубинѣ души идею реванша, и его Гильомъ мечтаетъ вначалѣ снабдить свое правительство такихъ орудіемъ, предъ силою котораго должны смолкнуть всѣ враждебные народы. Къ довершенію его благополучія, съ нимъ живетъ молодая, имъ пригрѣтая и воспитанная дѣвушка, на которой онъ собирается жениться съ общаго одобренія своей семьи.
Зола рисуетъ соблазнительную идиллію на Монмартрѣ, и въ этой картинѣ тоже хватаетъ черезъ край, какъ и въ изображеніи мерзости семейной жизни высшей буржуазіи. Его идиллія слащава и сентиментальна, герои монмартрской семьи преисполнены всякихъ совершенствъ и страдаютъ однимъ лишь недостаткомъ -- они безжизненны. Если отрицательные типы романа, при всѣхъ преувеличеніяхъ, производятъ все-таки опредѣленное впечатлѣніе, то положительные типы Монмартра прямо-таки невыносимы по своей дѣланности и мертвенности. И героическая бабушка, одобрившая гражданскій бракъ Гильома на своей дочери и теперь одобряющая его будущій бракъ въ томъ же родѣ, и молодая дѣвица, безстрашная Мари, ничего не имѣющая противъ брака съ человѣкомъ, годнымъ ей въ отцы, и сыновья этого человѣка, спокойно и безъ критика взирая на него,-- смущаютъ читателя своей неправдоподобностью. Міръ, любовь, трудъ, таковы устои ихъ идиллическаго сожительства.
Но волны мятущагося у подножія Монмартра Парижа достигаютъ и этого мирнаго угояка и вносятъ сюда смуту, чуть было не превратившую его въ развалину. Эта смута входить сюда въ образѣ отчаявшагося Сальва, которому Гильомъ отъ времени до времени даетъ работу. Въ разговорѣ съ нимъ онъ невольно смущается среди окружающаго его мира, и разрушительныя, безжалостныя идеи Сальвы, плодъ его отчаянаго положенія, волнуютъ счастливаго Гильома. Этому счастью наступаетъ конецъ, когда Сальва воруетъ у него одинъ изъ разрывныхъ снарядовъ, которые Гильомъ мечталъ поднести въ даръ Франціи для реванша. При помощи этого снаряда Сальва и совершаетъ свое покушеніе, жертвой котораго чуть было не сдѣлался самъ Гильомъ, пытавшійся потушить фитиль, когда Сальва подкинулъ бомбу къ отелю Дювиллара. Въ Гильомѣ начинаютъ копошиться сомнѣнія и вопросы о спасительности для Франціи его "дара", и постепенно назрѣваетъ переворотъ, сближающій его по идеѣ съ послѣдователями анархизма.
Въ то же время идетъ борьба и въ душѣ Пьера, не менѣе потрясеннаго событіями. Только результаты его борьбы совершенно иные. Пока братъ, раненый, лежитъ у него на квартирѣ, Пьеръ посѣщаетъ домикъ на Монмартрѣ и очаровывается царящей тамъ здоровой атмосферой труда, любви и мира. Его поражаетъ необыкновенное спокойствіе этой семьи, при извѣстіи о ранѣ отца при взрывѣ, спокойствіе, основанное на незыблемомъ довѣріи членовъ семьи. Смущаетъ его также и ихъ доброе отношеніе къ нему, человѣку, мало имъ знакомому. Вначалѣ въ немъ все же просыпается священникъ, котораго не могутъ не смущать мысли о невѣріи этой семьи. "Это мужество, эта выдержка это достоинство только поражали Пьера, не трогая его сердца. Однако, онъ не имѣлъ причины жаловаться ему былъ оказанъ пріемъ вѣжливый, если и не особенно сердечный, потому что вѣдь, въ сущности, онъ былъ здѣсь еще чужой и, притомъ, священникъ. Все-таки его настроеніе оставалось враждебнымъ; его смущало сознаніе, что онъ попалъ въ среду, гдѣ ни одно изъ его терзаній не можетъ быть раздѣлено, ни даже понято. Какъ эти люди ухитряются быть такими невозмутимыми, такими счастливыми при своемъ невѣріи, при единственномъ упованіи на науку, лицомъ къ лицу съ этимъ ужаснымъ Парижемъ, разстилающимся передъ ними безбрежнымъ взбаломученнымъ океаномъ мерзостей, несправедливостей и бѣдствій?"
Но эти смущающія его мысли скоро проходятъ. Его очаровываетъ удивительный видъ, открывающійся ему съ Монмартра. "Онъ повернулъ голову и взглянулъ на этотъ Парижъ въ широкое окно, откуда онъ виднѣлся весь въ безконечной перспективѣ, все тотъ же неизмѣнный, живущій своей исполинской жизнью. Въ этотъ часъ зимняго утра, подъ косыми лучами солнца, казалось, что надъ Парижемъ сѣется лучезарная пыль, словно какой-то невидимый сѣятель, скрытый въ сіяніи свѣтила, щедро сыплетъ пригоршнями зерно и оно падаетъ золотымъ дождемъ со всѣхъ сторонъ. Необъятное вспаханное поле усѣивается этимъ Берномъ, безконечный хаосъ кровлей и памятниковъ превращается въ ниву, въ которой какой-то исполинскій плугъ провелъ борозду. И Пьеръ въ своей тоскѣ, волнуемый, тѣмъ не менѣе, потребностью непреодолимой надежды, подумалъ: не добрыя ли это сѣмена, не божественное ли солнце засѣиваетъ Парижъ свѣтомъ для великой жатвы будущаго, для жатвы правды и справедливости, въ которой онъ уже отчаявался!"
Эта спасительная надежда укрѣпляется въ немъ все больше и больше, по мѣрѣ сближенія съ семьей Гильома, съ его сыновьями, по мѣрѣ знакомства съ трудовой жизнью рабочихъ кварталовъ, куда онъ заходитъ по порученію Гильома, съ жизнью студентовъ и ученыхъ. Идея труда, какъ содержанія жизни, труда, безъ котораго нѣтъ смысла существованія, труда, воодушевленнаго идеей общаго блага, -- все болѣе овладѣваетъ Пьеромъ. На ряду съ трудомъ встаетъ наука, его оплодотворяющая, безпредѣльная по своимъ задачамъ, непобѣдимая по своимъ могучимъ средствамъ. Но кто оживитъ науку и трудъ? Кто избавитъ людей труда отъ желѣзныхъ тисковъ, въ какіе они теперь поставлены? И мысль его снова и снова возвращается къ поступку Сальва, вынужденному его отчаяніемъ, къ нищетѣ, въ какой погибъ Лявевъ, этотъ типичный инвалидъ труда. Скоро, однако, и здѣсь онъ наталкивается на утѣшительную возможность въ будущемъ. Въ разговорѣ съ сыновьями Гильома онъ нападаетъ на молодежь, которая представляется ему издалека, по описаніямъ газетчиковъ и романистовъ, развращенная, безъ вѣры, безъ идеала, пустая и ничтожная, преданная удовольствіямъ и интересамъ минуты, или увлеченная мистицизмомъ сомнительнаго достоинства. Сынъ Гильома, Франсуа, самъ ученый и страстно преданный наукѣ, горячо возражаетъ ему.
"Ахъ, Молодежь! развѣ кто знаетъ эту молодежь? Намъ смѣшно глядѣть, какъ разные апостолы теребятъ ее, тянуть каждый въ свою сторону, объявляя ее то черной, то сѣрой, то бѣлой, смотря по тому, какой они ее желаютъ видѣть для торжества своихъ идей. Истинная молодежь -- та сидитъ въ школахъ, въ лабораторіяхъ, въ библіотекахъ. Эта-то молодежь дѣйствительно работаетъ и приноситъ плоды, а не та мнимая молодежь, что участвуетъ въ манифестаціяхъ и равныхъ сумасбродствахъ. Конечно, эти господа поднимаютъ много шуму, только ихъ и слышно. Но если бы вы знали, какъ много неустаннаго труда, какъ много страстнаго рвенія въ другихъ, въ тѣхъ, что молчатъ, замкнувшись въ своемъ дѣлѣ! И такихъ, я знаю, множество -- они не отстаютъ отъ вѣка, они не отказались ни отъ одной изъ его надеждъ, они стремятся на встрѣчу будущему, къ свѣту, къ справедливости. Поговорите-ка съ ними о банкротствѣ науки: они пожмутъ плечами, зная, что никогда наука не воспламеняла до такой степени сердца, не одерживала болѣе блестящихъ побѣдъ. Вотъ пусть закроютъ эти школы, лабораторіи, библіотеки, пусть измѣнятъ кореннымъ образомъ соціальную почву, тогда только можно опасаться, что на ней произрастутъ заблужденія столь сладкія для слабыхъ сердецъ и для узкихъ умовъ!"