Между этими двумя мірами, столь чуждыми и далекими другъ другу, какъ если бы они лежали на противоположныхъ полюсахъ, Пьеръ, руководимый жалостью къ однимъ и страхомъ за другихъ, думаетъ перебросить "мостикъ милосердія", связать ихъ и сблизить на почвѣ благотворительности. Побуждаемый старымъ другомъ, аббатомъ Розомъ, отдавшимъ всю жизнь на дѣла милосердія и не мало претерпѣвшемъ отъ высшаго духовенства за свою неразборчивость и неосторожность въ выборѣ кліентовъ, Пьеръ заходитъ въ одинъ изъ мрачныхъ домовъ нищеты. Разыскивая здѣсь порученнаго ему стараго рабочаго Лявева, умирающаго отъ дряхлости, Пьеръ поражается открывшимися ему картинами. "Пьеръ очутился на какомъ-то тѣсномъ чердакѣ, подъ самой крышей, въ конурѣ, не больше нѣсколькихъ квадратныхъ аршинъ, съ покатыхъ потолкомъ, гдѣ нельзя было даже выпрямиться. Свѣтъ падалъ сквозь слуховое окно, въ родѣ люка, нотакъ какъ снѣгъ застилалъ окно, то пришлось оставить дверь отворенной, чтобы: можно было хоть что"нибудь разглядѣть. Зато оттепель проникала туда свободно, талый снѣгъ просачивался по капляхъ я растекался лужами по полу. Послѣ, цѣлыхъ недѣль страшной стужи, сырость обволакивала все холодной пеленой. Здѣсь-то, въ этой трущобѣ, гдѣ не было ни единаго стула, ни даже кончика доски, въ углу, прямо на полу, поверхъ отвратительнаго тряпья, валялся Лявевъ, какъ, полуивдохшее животное, на грудѣ нечистотъ...
"-- Что подѣлаешь?-- какъ бы оправдывается его сосѣдка, приведшая Пьера.-- У него нѣтъ никого близкихъ, а въ такомъ положеніи, когда доживешь до 70 лѣтъ, самое лучшее пойти -- да въ воду! Въ малярномъ дѣлѣ иной разъ, уже съ 50 лѣтъ мастеру не подъ силу работать на лѣстницѣ. Сперва Лявевъ находилъ работу по низамъ. Потомъ ему посчастливилось поступить стороженъ на лѣсопилку. А теперь и того нѣтъ -- выгнали отовсюду. Вотъ уже два мѣсяца, какъ онъ валяется здѣсь въ углу, видно околѣвать пришлось. Хозяинъ все не рѣшается выгнать его, какъ ни хочется ему сдѣлать это. Мы всѣ, жильцы, иногда, приносимъ ему то вина, то корку хлѣба. Но когда у самого ничего нѣтъ, чѣмъ прикажете дѣлиться съ другими?"
Смущенный и пораженный Пьеръ знакомится тутъ же еще съ другимъ не имѣющимъ работы механикомъ Сальва, добрымъ и безобиднымъ человѣкомъ, по придавленнымъ нуждою, озлобленнымъ неудачами жизни и таящимъ въ душѣ отчаянное мщеніе всѣмъ, кого онъ считаетъ нарушителями справедливости. Сальва съ ненавистью отворачивается отъ Пьера, который въ его глазахъ тоже представитель общественной несправедливости, не лучше другихъ, а его желаніе оказать помощь кажется ему оскорбительнымъ. Подавленный массою страданія, какъ бы пропитавшаго весь домъ, сверху до низу набитый полунищими, Пьеръ бѣжитъ съ сердцемъ, полнымъ страстнаго желанія во что бы тони стало помочь, взывать о помощи, привлечь всѣхъ сюда и воодушевить милосердіемъ равнодушное общество. "Снова зажглось въ немъ пламя милосердія подъ впечатлѣніемъ видѣнной имъ нищеты. Нѣтъ, нѣтъ! слишкомъ много страданія на свѣтѣ, онъ намѣренъ продолжать борьбу, спасти Лявева, доставить хоть немного отрады столькимъ бѣднякамъ. Ему предстояло продѣлать новый опытъ съ этилъ Парижемъ, который рисовался передъ нимъ, окутанный пепельной мглой, полный таинственнаго волненія передъ угрозой таинственнаго правосудія. Опять воскресала въ немъ мечта о великомъ солнцѣ, посѣвающемъ здоровье и плодородіе, которое превратитъ городъ въ громадную цвѣтущую пиву, и на этой нивѣ будетъ произростать новый, лучшій міръ".
Слѣдуетъ замѣтить, кстати, что, какъ видно изъ этого лирическаго отступленія и многихъ другихъ въ томъ же родѣ, Зола отнюдь не выступаетъ пессимистомъ въ романѣ. Онъ очень, въ сущности, настроенъ радужно, какъ увидимъ ниже, и, рисуя мрачныя противорѣчія въ жизни Парижа, постоянно видитъ впереди возможность "лучшаго міра". Какъ въ большинствѣ своихъ произведеній, онъ любитъ играть контрастами, подчасъ слишкомъ односторонне-освѣщаетъ то тотъ, то иной уголъ картины, чтобы рѣзкими смѣнами свѣта и тѣни яснѣе очертить основную мысль, выпуклѣе представить сущность того", что онъ считаетъ незыблемой основой истинно человѣческихъ задачъ современной жизни, то здоровое ядро, которое онъ провидитъ сквозь оболочку грязи, преступленій, взаимнаго непониманія и ожесточенія общественныхъ классовъ.
Такъ и въ данномъ случаѣ. Онъ разомъ переносить героя изъ удручающей атмосферы нищеты, царящей на низшей ступени общества, на самый верхъ, въ палаты барона Дювиллара, виднѣйшаго представителя крупной буржуазіи, одного изъ владыкъ финансоваго міра, неограниченно властвующаго за кулисами политики и печати и все подчиняющаго власти капитала "Онъ все уничтожалъ, все поглащалъ, къ чему бы ни прикоснулся; онъ же былъ и великимъ искусителемъ, покупалъ продажныя совѣсти, понялъ духъ времени, понялъ и демократію, въ свою очередь голодную и нетерпѣливую. По достоинству онъ, пожалуй, уступалъ отцу и дѣду, больше всего заботясь объ удовольствіяхъ, участвуя не столько въ завоеваніи, сколько въ пользованіи добычей; но все же онъ былъ молодчина, жирный тріумфаторъ, орудующій навѣрняка, лопатой загребающій милліоны, ведущій переговоры на равной ногѣ съ правительствами, способный упрятать въ карманъ, если не всю Францію, то цѣлое министерство. Въ теченіе вѣка, за послѣднія три поколѣнія въ такихъ людяхъ воплотилась королевская власть, уже пошатнувшаяся въ виду грядущаго погрома, и по временамъ фигура его выростала, раздувалась, превращаясь въ олицетвореніе самой буржуазія, которая въ раздѣлѣ 1789 года все забрала себѣ, разжирѣла въ ущербъ четвертому сословію и ничего не хочетъ вернуть назадъ".
Въ этой фигурѣ, нарисованной однотонно и слишкомъ безпощадно и мрачно,-- ясно преувеличеніе, столь характерное для Зола, который при всемъ своемъ натурализмѣ рѣдко бываетъ реаленъ. Онъ мастеръ рисовать широкія обобщающія картины, но плохой художникъ въ созданіи отдѣльныхъ типовъ, что особенно рѣзко сказывается въ его произведеніяхъ послѣдняго времени. Такъ я въ "Парижѣ", гдѣ всѣ лица блѣдны и мало типичны сами по себѣ. Каждое выступаетъ какъ олицетвореніе опредѣленной идеи, снабженное опредѣленнымъ ярлычкомъ, что, впрочемъ, не уменьшаетъ интереса романа, въ которомъ вся суть въ массѣ вопросовъ, затронутыхъ авторомъ.
Въ семьѣ барона, куда обращается Пьеръ съ просьбой помѣстить умирающаго Лявева въ пріютъ для инвалидовъ труда, его встрѣчаютъ равнодушно. Каждый здѣсь слишкомъ занятъ личными дѣдами, соблюденіями общественныхъ приличій и отношеній, интригами и тысячами бездѣлицъ, не дающихъ времени заняться чужой бѣдой, чужими страданіями. По внѣшности это образцовая семья, которую синьоръ Марта, епископъ Парижа, восхваляетъ, какъ идеалъ добродѣтели, образецъ для всѣхъ прихожанъ. А прихожане, всѣ того же полета, пересмѣиваясь, разсказываютъ другъ другу скабрезныя подробности изъ жизни образцовой семьи. Жена и дочь Дювиллара охотятся за однимъ и тѣмъ же любовникомъ, который, отдаваясь матери, принимаетъ предложеніе дочери быть "го женой. Сынъ -- развращенный, жалкій выродокъ, корчащій декадента, эстета, утонченнаго человѣка конца вѣка, изъявляющій открыто приверженность къ анархизму, который нравится ему крайностями разрушительныхъ идей. Наконецъ, самъ Дювилларъ, этотъ закулисный правитель политики Франціи, король биржи и руководитель печати, извивается подъ башмакомъ заурядной актрисы, чудовища разврата и распущенности. Въ угоду ей онъ мѣняетъ министровъ, расточаетъ обѣщанія и подкупы въ прессѣ и палатѣ, спускается въ самые гнусные вертепы, унижается передъ фельетонистами большихъ газетъ, лишь бы добиться благосклонности развращенной дѣвчонки. Выходитъ, такимъ образомъ, что Сильвіана -- имя актрисы -- стоитъ въ зенитѣ современнаго строя Франціи, является истиннымъ властелиномъ, капризы котораго мѣняютъ министерства и даютъ тонъ политикѣ. Очевидно, опять огромное преувеличеніе, крайность, доведенная почти до нелѣпости. Такими рѣзкими, односторонними и однотонными картинами Зола хочетъ подчеркнуть основную мысль романа, что современная буржуазія Франціи дошла до своего естественнаго конца, когда уже ничто живое не заключается въ ней, ничто не можетъ одушевить ея, что ею двигаютъ лишь минутныя страсти, животные инстинкты, скоропреходящія желанія, развѣвающіяся, какъ легкій туманъ при одномъ дуновеніи свѣжаго вѣтерка.
Послѣднее десятилѣтіе французской жизни, лучше сказать парижское, даетъ богатѣйшій матеріалъ для его бытовой картины, въ которой одно скандальное событіе смѣняется другимъ, не менѣе отвратительнымъ, составляя цѣпь ошибокъ, преступленій и темныхъ интригъ,-- цѣпь, опутавшую всю общественную жизнь высшихъ слоевъ Франціи. Въ палатѣ, гдѣ Пьеръ продолжаетъ искать людей, способныхъ воодушевиться страданіями умирающаго инвалида труда, Зола выводить одного за другимъ старыхъ и современныхъ дѣятелей, запутавшихся въ Панамѣ, въ буланжизмѣ, въ дѣлѣ Дрейфуса. Подъ прозрачными именами легко узнать такихъ молодцовъ, какъ Дюпюи, Блемансо. Мелинъ, Сарьенъ, Бавеньякъ и tutti quanti. Романъ служитъ художественнымъ выраженіемъ того же, что съ такой силой бросилъ Зола въ лицо всѣмъ политиканамъ современной Франціи въ своемъ знаменитомъ письмѣ по поводу пересмотра дѣла Дрейфуса. Шеръ, стоя у дверей залы засѣданій, задумывается надъ тѣмъ, что ему приходится встрѣтить въ Бурбонскомъ дворцѣ.
"Ни звука не доносилось сюда отъ бури, бушевавшей въ сосѣдней залѣ; въ массивномъ зданіи царила гробовая тишина, полная какого-то смутнаго скорбнаго трепета, который несся откуда-то, вѣроятно, очень издалека -- изъ нѣдръ всей страны. Теперь эта мысль больше всего угнетала Пьера... Конечно, надъ всѣми этими низкими интригами, надъ стычками личныхъ интересовъ все же происходила возвышенная борьба принциповъ; исторія двигается впередъ, устраняетъ помѣху прошлаго, старается обезпечить на будущее время побольше правды, справедливости и счастья. Но на практикѣ, если видѣть только омерзительную ежедневную стряпню, то какой это разгулъ себялюбивыхъ аппетитовъ. какая жажда придушить сосѣда и самому торжествовать! Здѣсь можно наблюдать только безпрерывную борьбу изъ-за власти, изъ-за доставляемыхъ ею выгодъ. Лѣвая, правая, католики, республиканцы, соціалисты, -- двадцать различныхъ оттѣнковъ партій, все это не болѣе, какъ ярлыки, за которыми скрывается все одно и то же -- неутолимая жажда властвовать, управлять. Всѣ вопросы сводятся къ единственному вопросу -- тотъ ли, или другой,-- но кто заберетъ Францію, чтобы пользоваться ею, раздавать всѣ блага міра кружку своихъ креатуръ? И хуже всего то, что грандіозныя баталіи, цѣлые дни и цѣлыя недѣли, потраченныя на то, чтобы установлять власть того или другого, или третьяго, не приводятъ ни къ чему, кромѣ глупѣйшаго топтанія на мѣстѣ. Въ сущности, всѣ трое другъ друга стоять, и между ними оказывается только самая маленькая разница, потому что новый властелинъ творитъ мерзости точно такъ же, какъ предъидущій -- и всѣ обязательно забываютъ о своихъ программахъ и обѣщаніяхъ, лишь только овладѣютъ властью".
Отъ парламента Пьеръ обращается въ мысли о Лявевѣ и массѣ такихъ же жалкихъ существъ и безповоротно осуждаетъ видѣнную имъ картину борьбы за власть. И Пьеръ совершенно правъ, но не авторъ, который, въ увлеченіи борьбы, упускаетъ изъ виду историческую перспективу. Да, буржуазія много виновата въ упадкѣ современной Франціи, въ застоѣ жизни и въ тѣхъ унизительныхъ преступленіяхъ, которыя пятнаютъ современную исторію доблестнаго народа. Не если бы Зола вспомнилъ хотя бы свои же романы, въ которыхъ онъ описалъ вторую имперію и всѣ ея преступленія, совершавшіяся открыто за глазахъ всего міра при гробовомъ молчаніи всей страны, у него едва ли хватило бы смѣлости закончить вышеприведенную тираду такими словами: "Помои текутъ ручьями, отвратительная гноящаяся, разъѣдающая рана безстыдно раскрыта на глазахъ у всѣхъ, точно ракъ, грызущій какой-нибудь органъ и добирающійся до сердца. Какое смущеніе, какую тошноту возбуждаетъ это зрѣлище, какое желаніе примѣнять безпощадный ножъ, который принесетъ здоровье и облегченіе!"