В конце 1854 года, был назначен наместником кавказским и главнокомандующим Отдельным Кавказским корпусом генерал-адъютант генерал-от-инфантерии Николай Николаевич Муравьев 1-й. Его ожидали с нетерпением на Кавказе.
Начав свое боевое поприще с отличием в войнах 1812--1814 годов, он был послан, с небольшим отрядом, в 1819-м году, в Хиву, чтобы войти в сношения с ханом, и в продолжении трех месяцев собрал весьма отчетливые сведения об этой стране. В закавказском походе 1829 года, он получил орден св. Георгия 3-й степени и золотую шпагу с бриллиантами, снискав вполне заслуженную славу отличного генерала; а в 1831 году, командуя отрядом отборных войск, участвовал в штурме Варшавы. В 1833 году, Муравьеву, в чине генерал-майора, дано было важное поручение -- с десантным отрядом остановить Ибрагима-пашу, тогда угрожавшего столице Султана; а впоследствии, в чине генерал-лейтенанта, Николай Николаевич командовал 5-м пехотным корпусом. Затем, проведя несколько лет в отставке, он снова поступил на службу в 1848 году и командовал гренадерским корпусом. При назначении его наместником кавказским, ему уже было 62 года; но он был вполне бодр и замечательно энергичен.
Генерал Муравьев, получив отличное -- в то время выходившее из ряда -- образование, старался в продолжении всей своей жизни приобретать новые познания. О сведениях, касающихся до службы генерального штаба -- нечего и говорить: это было его специальностью. Он знал многие языки и мог объясняться почти на каждом из них как бы на родном своем, с чистым выговором и оборотом речи туземца, владея совершенно языками: польским, французским, немецким и английским; для татарского, еще в полковничьем чине, написал грамматику, весьма пригодную для наших офицеров; а еврейскому учился в позднейшее время. Любил музыку, играл на многих инструментах и, бывши полковым командиром, иногда брал из рук музыкантов волторну, фагот, либо флейту, и играл с хором; садился и за фортепиано. Занимался рисованием, и карикатуры, им набросанные, были очень удачны. К сожалению, при отличных способностях и при душевной доброте, он, будучи тяжелого, неуживчивого характера, много терял в сношениях -- и с равными, и с подчиненными. Его самолюбие не имело предела; его подозрительная недоверчивость оскорбляла самых преданных ему людей; а педантизм -- доходил до крайности. Стараясь утвердить всех во мнении, что не было части, которая не была бы ему знакома -- что не было знания, которое могло б быть ему чуждо, он подавлял всякую самостоятельность в своих подчиненных. Это было тем более заметно, что характер его предшественника, князя Бебутова, отличался совершенно противоположными чертами: насколько Бебутов был приветлив, ласков и сообщителен, настолько Муравьев был суров и замкнут в самом себе; насколько первый обладал даром привлекать к себе своих подчиненных, настолько другой чуждался их; один умел одушевлять своих солдат немногими простыми задушевными словами; другой старался на них действовать красноречивыми приказами (1).
Положение дел на Кавказе при назначении генерала Муравьева главнокомандующим было весьма затруднительно. Правда -- победы, одержанные в походах 1853 и 1854 годов превосходными кавказскими войсками, обеспечили на время страну от нового вторжения Турок; зимою 1854-1855 г. глубокие снега, покрывшие Аджарский хребет, не только прекратили действия значительными силами, но прервали возможность набегов, и только лишь в Мингрелии и Гурии, где климат несравненно умереннее и где почти вовсе не бывает снега, случались на передовых постах стычки, в коих с нашей стороны наиболее участвовали туземные милиции. Состояние войск, собранных в Закавказье, было весьма благоприятно для нового главнокомандующего, имевшего возможность сосредоточить корпус, сильнейший нежели те, которые побеждали Турок в оба предшествовавшие похода; большая часть вверенных ему войск уже успела свыкнуться и с климатом театра действий, и с образом действий противника; к тому же, благодаря сношениям с воинственными Курдами, открытым еще при князе Бебутове, мы не только не опасались народной войны но могли надеяться на содействие значительной части народонаселения Турции.
Но, между тем, Турки усиленно готовились к новому походу и, будучи возбуждаемы к деятельности своими европейскими союзниками, собирали войска в Эрзеруме, укрепляли, с помощью иностранных инженеров, Карс и снабжали эту крепость продовольствием, артиллериею, порохом и снарядами. С другой стороны, Шамиль, повинуясь собственному фанатизму и внушениям наших неприятелей, угрожал вторжением Закавказью, и даже возвращение к нему его сына, бывшего аманатом и получившего воспитание в Петербурге (2), не заставило его отказаться от враждебных России замыслов, несмотря на то, что юный Шамиль постоянно хранил в душе чувства преданности и благодарности к Российскому Монарху. Таким образом, в это время, более нежели когда-либо, надлежало принять меры для противодействия горским полчищам; а вместе с тем, для имевшихся в виду наступательных действий в Азиатской Турции, было необходимо усилить войска, стоявшие на турецкой границе.
Новый главнокомандующий весьма основательно решил эту трудную задачу, По прибытии на Кавказскую линию, он оставался там более месяца, вникая в положение дел и знакомясь ближе с своими будущими сподвижниками. Генерал-майор П.Н. Броневский, человек знающий край и весьма честных правил, вызванный главнокомандующим в Ставрополь, сопровождал его, при поездке на Владикавказ до Грозной, и впоследствии был назначен правителем походной канцелярии действующего корпуса. Вообще, генерал Муравьев отличался способностью -- довольно редкою в высокопоставленных людях -- избирать достойных сподвижников; но -- к сожалению -- ознаменовал первый шаг на новом поприще своей деятельности поступком, в котором пришлось ему не раз упрекать себя. Издавна бывши в недружелюбных отношениях с князем Воронцовым, он изъявил свое неудовольствие на прежнюю администрацию края в письме к А.П. Ермолову, копии которого сделались гласны на Кавказе и дошли до Петербурга. В этом письме, быть может без намерения, была нарушена добрая слава Кавказского войска, что вызвало довольно резкий ответ -- письмо подполковника князя Святополка-Мирского к П.Е. Коцебу. Из числа войск, расположенных на линии, генерал Муравьев счел нужным отправить за Кавказ 8 батальонов резервной Кавказской дивизии с двумя пешими батареями и 3 донских казачьих полка с одною донскою казачьей батареею. Кроме того, из полков, расположенных на Кавказской линии, были высланы люди для усиления частей войск, отправленных в предыдущем году в Закавказье. Вся Кавказская линия состояла под начальством генерал-лейтенанта Козловского: на правом фланге находилось 12 батальонов, под командою генерал-майора Евдокимова; в центре, где командовал генерал-майор Грамотин -- 5 батальонов; во Владикавказском округе находился генерал-майор барон Вревский с 11-ю батальонами; на левом фланге стояли 13 батальонов, под начальством генерал-лейтенанта барона (Александра Евстаф.) Врангеля. У Ставрополя, в виде резерва, оставались 3 баталиона. Всего же в распоряжении генерала Козловского было 44 батальона. Кавалерия на Линии состояла из 19-ти линейных казачьих полков, нескольких резервных полков и сотен линейного же войска, сформированных в 1854-м году, 10-ти донских казачьих полков и 4-х сотен дунайских казаков. На Лезгинской же линии находились 11 батальонов, которые, занимая большое пространство от креп. Нухи до реки Арагвы, были разделены на два отряда: один, под начальством генерал-майора князя Меликова, стоял в креп. Закаталах, а другой, под начальством генерал-майора Ольшевского -- у сел. Кварели. В резерве этих отрядов, у сел. Карагач, стояли три донских казачьих полка с донскою батареей и одним дивизионом Нижегородских драгун, под начальством полковника Тихоцкого. Кроме того, у Тифлиса был поставлен отряд из 6-ти батальонов резервной дивизии Кавказского корпуса с двумя батареями и одним донским казачьим полком, под начальством генерал-майора Базина; остальные же два батальона этой дивизии были направлены в Боржомское ущелье (3).
Театр военных действий на нашей Азиятской границе с Турцией отделен от Гурии высокими Аджарскими горами, и потому главные силы действующего корпуса, с наступлением весны собиравшиеся у Александрополя, могли иметь сообщение с Гурийским отрядом лишь кружным путем, чрез Ахалцых, Боржомское ущелье, Сурам и Кутаис; кратчайший же путь, чрез Аббас-Туман, Зикарское ущелье и сел. Багдат, был непроходим. Черноморье же, а также Черноморское казачье войско и войска, занимавшие прежде береговую линию, по упразднении укреплений, были поручены Наказному атаману Донского войска, генерал-адъютанту Хомутову.
Состояние наших войск в Гурии было бедственно. После Чолокского дела, Гурийский отряд, расположенный в самых нездоровых местах Гурии, Имеретии и Мингрелии, потерял такое множество людей от повальных болезней, что наличное число войск уменьшилось почти на половину против прежнего. Главнокомандующий, узнав о столь печальном положении отряда, принял весьма неблагосклонно командующего им генерал-майора князя Багратиона-Мухранского и поручил генерал-лейтенанту Бриммеру исследовать дело. Оказалось, что князь Багратион, приняв начальство над отрядом, находившимся в почти отчаянном состоянии, переместил войска в более здоровые места, улучшил продовольствие и сделал все, что было возможно (4).
Сам же генерал Муравьев отправился в Тифлис и накануне прибытия туда, 28-го февраля (12-го марта), находясь на Пассанаурском посту, получил известие о кончине Императора Николая Павловича. Известие сие, а равно и Высочайший приказ войскам ныне благополучно царствующего Государя, данный 19-го февраля (3-го марта), были обнародованы, 2-го (14-го) марта, в присутствии наместника, в Тифлисе, на Александровской площади, после чего отслужена соборне экзархом Грузии Исидором панихида о упокоении души в Бозе почившего Монарха и последовало торжественное принесение присяги на верноподданство Его Императорскому Величеству Государю Императору, а в заключение совершено молебствие с коленопреклонением (5).
Наступила весна, но еще нельзя было открыть действия против неприятеля, потому что горы, отделявшие от него наши войска, были завалены глубоким снегом. Главнокомандующий, пользуясь свободным временем, отправился, во второй половине апреля, в Гурию, и найдя тамошний отряд в хорошем состоянии, донес Государю, что князя Багратиона-Мухранского считает одним из наших своих сотрудников (6).