Здѣсь, очевидно, имѣются въ виду не тѣ чисто внѣшнія способности усвоенія, какія находилъ у студентовъ г. Дюмоларъ. Но все-таки тутъ еще не чувствуется того, что такъ цѣнно въ молодежи, извѣстной широты, нѣкотораго идейнаго подъема. Зато у другихъ авторовъ мы можемъ найти жалобы именно на слишкомъ сильное увлеченіе студентовъ отвлеченными теоріями и нежеланіе заняться пріобрѣтеніемъ практически-полезныхъ знаній. Сначала Шопенгауэръ, а потомъ Ницше сводили съ ума японскихъ студентовъ.
"Головы нашихъ студентовъ,-- жалуется японскій первый министръ баронъ Сонъ,-- наполнены возвышенными идеями, но, къ несчастью судьбы націй не зависятъ отъ философовъ" {Petrie Watson. "Japan", р. 210.}.
Нравственная оцѣнка японской молодежи тоже прямо-противоположна у различныхъ авторовъ: "У японской молодежи нѣтъ никакихъ идеаловъ, ни моральныхъ, ни философскихъ, ни религіозныхъ,-- увѣряетъ г. Дюмоларъ.-- Въ. ней совсѣмъ нѣтъ того, что принято называть совѣстью" {Dumolard, р. 218.}.
А рядомъ съ этимъ Гриффисъ, несомнѣнно очень солидный и добросовѣстный изслѣдователь, пишетъ: "Я нашелъ въ нихъ почти всѣ благородныя чувства, служащія украшеніемъ человѣческой природы. Они проявили въ отношеніи ко мнѣ довѣрчивость, симпатію, уваженіе и даже любовь. Я никогда не имѣлъ столкновенія ни съ однимъ изъ нихъ" {Griffis. "The Mikado Empire", стр. 539.}.
Кромѣ всѣхъ этихъ одобреній и порицаній и взаимно уничтожающихъ другъ друга упрековъ въ послѣднее время японскую молодежь стали особенно сильно упрекать за появившееся въ ея средѣ политическое броженіе. "Начиная съ 1888 г.,-- говоритъ Чэмберленъ, появился классъ распущенной молодежи, называемыхъ по японски "соши", юныхъ агитаторовъ, которые, вообразивъ, что политика ихъ область навязываютъ себя и свои мнѣнія министрамъ... Будемъ надѣяться, что анархія никогда не посѣтитъ вновь Японіи. Иначе этотъ классъ молодежи явится готовымъ орудіемъ въ ея рукахъ" {Chamberlain "Thinge japanaise", стр. 133--134.}.
Во всякомъ случаѣ какова бы она ни была, изъ нея и ни откуда болѣе выходятъ всѣ тѣ тысячи врачей, адвокатовъ, инженеровъ, учителей, профессоровъ и писателей, однимъ словомъ, всѣхъ культурныхъ работниковъ современной Японіи.
Мы уже говорили о главныхъ показателяхъ ея современнаго состоянія -- политическомъ строѣ, ростѣ промышленности и постановкѣ народнаго образованія. Намъ остается сказать нѣсколько словъ еще объ одномъ чрезвычайно важномъ симптомѣ умственной жизни народа -- о положеніи и роли литературы, какъ книжной, такъ и періодической. Вторая, въ сущности, и родилась только въ семидесятыхъ годахъ прошлаго вѣка. Первыя попытки издавать что-то вродѣ газетъ до переворота были настолько неудачны, что о нихъ не стоитъ и говорить. Первая имѣетъ за собой большую исторію, но и для нея эпоха переворота имѣла громадное значеніе.
Въ періодъ острой политической борьбы, какъ мы уже говорили, общественная жизнь привлекла къ себѣ всѣхъ лучшихъ людей страны и на время это сказалось нѣкоторой задержкой въ развитіи литературы. Въ области собственно беллетристики это отвлекающее вліяніе повышенной общественной жизни сказывалось особенно долго. Открывшіеся на Западѣ новые горизонты мысли властно привлекли къ себѣ вниманіе и. на время ослабили интересъ къ національной литературѣ. Стали во множествѣ появляться переводы классическихъ европейскихъ сочиненій по разнымъ отраслямъ знанія. Однимъ изъ первыхъ былъ переведенъ Смайльсъ. За нимъ послѣдовалъ Джонъ Стюартъ Милль, потомъ Кантъ, Спенсеръ и многіе другіе. Рядомъ съ этимъ стали выходить и оригинальныя сочиненія, посвященныя изученію европейскихъ учрежденій и популяризаціи европейскихъ мыслителей. Вмѣстѣ съ тѣмъ осложнившіяся условія собственной жизни требовали усиленнаго вниманія и изученія ихъ съ новыхъ точекъ зрѣнія. Литература стала расти также быстро, какъ и все въ Японіи, причемъ все-таки художественная литература до сихъ поръ не завоевала своего прежняго преобладающаго мѣста. И по качеству и по относительной распространенности она уступаетъ другимъ отраслямъ. Это и понятно. Художественныя произведенія отражаютъ въ себѣ то, что уже сложилось въ жизни, вылилось въ опредѣленныя формы, поддающіяся отвлеченію въ образы. Иначе получается или болѣе или менѣе поверхностная фотографія или нѣчто совершенно отвлеченное, плодъ чистой фантазіи автора. Большая часть современныхъ беллетристическихъ произведеній Японіи грѣшитъ именно этими недостатками, насколько можно судить по исторіи японской литературы м-ра Астона. Нѣкоторые изъ нихъ стараются уловить современную жизнь Японіи, всю въ броженіи, неустановившуюся, полную противорѣчій, часто смѣшныхъ по формѣ, но глубоко необходимыхъ по существу. Ихъ произведенія, иногда живыя и любопытныя, страдаютъ отсутствіемъ художественности и считаются многими японцами ниже произведеній японскихъ писателей XVIII вѣка.
Къ ихъ числу принадлежатъ наиболѣе популярные теперь авторы: Озаки Токутаро (Койо), Тсубутчи Юзо (Шойо), Судо Нансуи и Мураи Кензаи, послѣдній пользуется особенно широкой извѣстностью. Другіе стремятся подражать западно-европейскому образцу и создаютъ произведенія, не имѣющія никакой почвы въ окружающей дѣйствительности, вродѣ, романовъ изъ ѳиванской жизни или новеллъ на тему объ Аппіи и Виргиніи. Все это, конечно, временно и не представляетъ никакой опасности въ будущемъ для японской художественной литераторы. Не смотря на серьезные недостатки современной японской беллетристики, отмѣченные м-ромъ Астономъ, онъ заканчиваетъ разборъ ея слѣдующими словами:
"Общее впечатлѣніе, получающееся отъ обозрѣнія японскаго романа и драмы за послѣдніе двадцать лѣтъ, благопріятное. Обработка болѣе тщательная. Мораль менѣе искусственная, меньше нарушеній вкуса и мѣры, большая выдержка стиля" {Aston. Literature japonaise, ст. 383.}.