-- Изволите видѣть, неприличное слово для вашей милости сказано было, такъ оно и неловко какъ-то-съ.
-- Что? перебила Настасья и глаза ея загорѣлись...
-- Дѣло-то пустое, да не слѣдовало бы говорить тому, кто снисканъ вашими милостями: хоть бы тотъ же Никита Ѳедоровичъ. Проводивши барина, идемъ мы съ нимъ, я и Пухтя. Пухтя-то и говоритъ: "проводили одного чорта, съ позволенія сказать, со двора, да кабы и другого спровадить, хоть бы вздохнули свободно." А Никита-то Ѳедоровичъ и говоритъ, этакъ сквозь зубы: "не долгой ей поцарствовать; какъ блинъ со сковороды слѣзетъ скоро, я знаю..." да и спохватился. "Смотрите вы, сказалъ онъ, оборотясь къ намъ, держите языкъ-то покороче, а не-то угодите къ Садомскому."
Настасья поблѣднѣла, глаза ея загорѣлись, какъ свѣчи.
-- Что онъ знаетъ?-- спросила она.
-- Богъ его знаетъ, что онъ знаетъ такое.
-- Врешь, ты знаешь?.
-- Матушка, государыня, Настасья Ѳедоровна! Убей меня Богъ, если знаю!
Послышались чьи-то тяжолые шаги на лѣстницѣ. Ясняга прижался къ самому косяку двери и скорчилъ подобострастную рожу. Настасья начала прохаживаться по комнатѣ.
Потихоньку отворились двери, вошолъ мужикъ въ синей сибиркѣ, на чорной мерлушкѣ. Перекрестившись на образъ, онъ низко поклонился Настасьѣ, проговоривъ на распѣвъ:-- здравствуйте, сударыня, Настасья Ѳедоровна!