-- Охота, вѣдь, мутить людей,-- замѣтилъ кроткій Пухтя.
-- Чего ихъ жалѣть-то: пускай потѣшатся, возразилъ Ясняга.
-- Ахъ ты злоба -- злоба человѣкъ,-- проговорилъ скрипачъ-Гаврило;-- попадешь когда нибудь и самъ къ Садомскому.
-- Что мнѣ мнѣ Садомскій-то. Вамъ онъ страшенъ, а я, братъ, зналъ его еще матросишкомъ... можетъ, и помилуетъ по старому знакомству,-- сказалъ дерзко Ясняга и ушолъ,
-- Что бы головы тебѣ не сносить проклятому! произнесъ ему на прощанье Пухтя.
-- Всѣ тутъ на одинъ ладъ, всѣ другъ противъ друга ехидствуютъ; и не жить-бы, кажись, лучше промежь экаго народу,-- объяснилъ буфетчикъ Федоръ.
IV.
Никита Ѳедоровъ расхаживался съ трубкою по комнатѣ, Вася -- сынокъ его лѣтъ осьми, босой и въ одной ситцевой рубашкѣ бѣгалъ изъ угла въ уголъ, иногда онъ подскакивалъ къ отцу, тотъ давалъ ему легонько подзатыльника, баловень -- мальчишка ловко прискакивалъ. На столѣ кипѣлъ самоваръ, Палагея, жена Никиты, какъ тѣнь бродила отъ стола къ шкафу и собирала чашки.
-- Скороли ты съ чаемъ то соберешься, проворчалъ Никита.
-- А вотъ сейчасъ, отвѣтила отрывисто сиплымъ голосомъ Палагея.