Домъ, въ которомъ мы остановились, былъ небольшой -- деревянный; плотно прилегалъ онъ правой стороной къ новому каменному дому, точно на него опирался; онъ былъ очень старъ и до половины уже вросъ въ землю; прежній первый этажъ его былъ уже обращенъ въ подполье; окна этого этажа до половины закрывалъ тротуаръ. Дворъ, плотно весь закрытый, представляется темной ямой; онъ былъ гораздо ниже уровня улицы, въ него съѣзжали по крутому спуску. Стѣны дома были срублены изъ рудоваго, сосноваго лѣса, вершковъ восемь толщины, какого теперь, пожалуй, и не найдешь, лѣсъ такой здоровый, что ему, кажется, и вѣку не будетъ.
По кривому крылечку я ощупью вошолъ въ темныя сѣни, хозяинъ отворилъ двери и черезъ маленькую прихожую ввелъ меня въ назначенную мнѣ комнату. Небольшія два окна, одно на улицу, а другое на дворъ -- были совершенно закрыты зеленью густой герани, бѣлыя каленкоровыя занавѣски, собранные на шнуркахъ по обѣимъ сторонамъ окна, еще болѣе увеличивали мракъ въ комнатѣ. Весь передній уголъ былъ занятъ образами и тускло освѣщался едва мерцающей лампадкой; отъ образовъ въ два ряда по всѣмъ стѣнамъ тянулись картины въ деревянныхъ рамкахъ за стеклами. Чего тутъ не было? И Щеголевъ съ своей щедушной батареей, и Муравьевъ на огромномъ конѣ передъ Карсомъ, похожимъ на коробку съ курительными свѣчками, и Севастополь, и Синопское сраженіе, и Павелъ и Виргинія, Атала и Шаткасъ и множество портретовъ разныхъ генераловъ, отъ которыхъ нѣтъ прохода на всякомъ постояломъ дворѣ. Висѣло между картинами и зеркало; но такое кривое и уродливое, что страшно было въ него посмотрѣться. Мебель была сборная и для прочности обита вся клеенкой; кровать замѣнялъ диванъ, тоже обитый клеенкой и такой твердый, хоть бѣлье катай на немъ. Хлѣбный запахъ, смѣшанный съ запахомъ щей и деревяннаго масла, наполнялъ комнату.
Первымъ долгомъ я распорядился убрать герань, открыть окно на улицу и подать мнѣ самоваръ.
Хозяинъ мой, Петръ Яковлевичъ Ерофеевъ, новгородскій мѣщанинъ и старожилъ, лѣтъ пятидесяти слишкомъ, мущина здоровый, средняго роста, съ едва замѣтной просѣдью въ густыхъ его каштановыхъ волосахъ и небольшой, ровно подстриженной бородѣ. Онъ былъ очень благообразенъ и носилъ казанетовую сѣрую сибирку. Когда подали самоваръ, я пригласилъ хозяина -- напиться со мной чаю.
-- Былое дѣло, говорилъ хозяинъ, садясь къ столу. У насъ такой заведенъ порядокъ, какъ ударятъ въ колоколъ къ вечерни, мы садимся за самоваръ: во всемъ городѣ такое заведеніе. Конечно, большіе господа... у тѣхъ по своему... все по часамъ заведено.
-- А развѣ у васъ не по часамъ располагается время? спросилъ я.
-- Оно тоже выходитъ, что по часамъ; мы по церковному звону считаемъ время.
-- Какъ же это такъ?
-- Въ городѣ у насъ звонъ почти каждый часъ бываетъ. Вотъ хоть бы съ утра начать. Въ два часа звонятъ въ Юрьевѣ монастырѣ къ заутрени, рѣдко развѣ не услышишь этого звону, когда ужъ силенъ бываетъ сиверикъ: а то всегда слышно,-- явственно; звонъ густой такой; колоколъ-то тысячу пудовъ; а по праздникамъ-то въ двухъ-тысячный звонятъ. Въ четыре часа у насъ зазвонятъ къ утрени,-- въ шесть къ ранней обѣдни,-- въ семь звонятъ къ обѣдни у Іоанна архіепископа,-- въ девять къ поздней обѣдни звонятъ,-- въ одиннадцатомъ часу къ достойну, въ двѣнадцать школьники идутъ изъ училища,-- въ третьемъ гимназисты,-- въ четыре къ вечерни звонятъ,-- въ шесть ко всеночной,-- въ семь въ дѣвичьемъ монастырѣ ворота запираютъ; а въ девять зорю бьютъ,-- такъ часовъ-то выходитъ и совсѣмъ ненужно; впрочемъ, часы стѣнные всякій держитъ: оно какъ-то съ ними позабавнѣе. Не доспится этакъ ночью, часы постукиваютъ, маятникъ этакъ чикъ-чикъ; оно выходитъ все-таки какъ-то непусто въ домѣ; или этакъ пробьютъ -- время и знаешь, все повеселѣе.
-- Рано вы встаете?