За монастыремъ на косогорѣ раскинулась живописно липовая столѣтняя роща, она была полна народа; въ одномъ мѣстѣ собравшись въ кружокъ, нѣсколько человѣкъ сидѣли и закусывали, въ другомъ расхаживали мужики и съ любопытствомъ осматривали каждое дерево, были и любезныя сцены и не рѣдко попадались на встрѣчу загулявшіе -- праздничные люди. Всего тутъ было: и смѣтнаго, и жалкаго, и стройнаго и неприличнаго.
Въ одномъ мѣстѣ кучка народу, больше все женщинъ, около высокаго, бѣлаго, ободраннаго пня обратила на себя мое вниманіе: я подошолъ. Бабы, приклонившись къ пню, старались откусить кусокъ дерева.
-- Зачѣмъ это дѣлаютъ? спросилъ я.
-- Чтобы зубы неболѣли! отвѣчала мнѣ старуха.
Всѣ эти картины навѣяли на меня грусть; я пошолъ къ Волхову. На другой сторонѣ Волхова вдали виднѣлся каменный, красный штабъ, точно огромная фабрика, трубу которой замѣняла каланча. Противъ монастыря, уединенно на другомъ берегу, раскинулась большая деревня. Мирно и тихо было въ ней.
"Туда, туда! говорило мнѣ сердце. Тамъ разыгрываются вдали отъ шума свѣта нѣмыя, страшныя драмы, которыя, правда, не излечаютъ больной твоей души; но имъ нужна сочувствующая душа, которая бы поняла всю тяжесть нѣмого страданія, которая бы приподняла грубую завѣсу, скрывающую отъ взоровъ, кому нужно видѣть, эти нѣмыя страданія, чтобы залечить глубокія раны.
1862.