-- Ума не приложу, возвышался вдругъ подлѣ меня женскій, рѣзкій голосъ, съ чего бы могло приключиться такое горе! Подкатитъ этакъ подъ груди и такъ сердце захватитъ, что по полу кататься начнешь. Вѣрно, злой человѣкъ извелъ! Есть вѣдь вороговъ- то на бѣломъ свѣтѣ!
Ближе къ Хутыню опять пошли поля, засѣянныя хлѣбомъ; монастырскій звонъ уже доносился къ намъ, въ дали виднѣлась часовня на поворотѣ къ монастырю; но до монастыря было версты три.
-- Вотъ видишь тамъ, впереди-то бѣлѣетъ часовня, раздался мужской голосъ позади меня, я обернулся назадъ. За мною шолъ высокій, чорный мужикъ, перекинувъ кафтанъ свой черезъ плечо, и разсказывалъ молодому парню:
-- Такъ до этой часовни вплоть гналъ огонь Грознаго Ивана царя.
-- За что же его онъ гналъ-то? спрашивалъ парень.
-- А вотъ видишь-ли, продолжалъ чорный мужикъ. Грозный-то Иванъ царь пришолъ въ церковь и сталъ желѣзной долбней тыкать въ то мѣсто, гдѣ святой-то лежитъ, а святой-то подъ спудомъ покоится, а изъ земли-то огонь вышелъ и почалъ царя жечь; а царь испужался, долбню изъ рукъ выронилъ -- и теперь та долбня къ стѣнѣ придѣлана въ церкви -- и побѣжалъ; а огонь-то его все гналъ, да гналъ и догналъ до этого мѣста и часовню тутъ царь поставилъ.
Потянулись по сторонамъ дороги нищіе въ рядъ, пѣвшіе въ носъ съ визгомъ про Лазаря, Алексѣя Божьяго человѣка и Николу чудотворца, народъ клалъ на деревянныя блюда деньги. Отъ пѣнья нищихъ шумъ въ толпѣ еще болѣе увеличился, даже трудно стало разбирать, что говорилось во-кругъ.
Вотъ мы дошли до часовни, насъ встрѣтилъ здѣсь крестный ходъ изъ монастыря еще съ большею толпою народа, сдѣлалось тѣсно, даже давка на улицѣ. Въ воротахъ монастырскихъ невозможно и вообразить, что было! Не одинъ, я думаю, околеченный человѣкъ вышелъ изъ этой давки. Съ часъ почти проходила толпа въ монастырскія ворота. Когда я вошолъ въ монастырь, онъ полонъ былъ народа, въ церковь пробраться небыло ни какой возможности, на монастырѣ чинно и усердно молился народъ, хотя службы вовсе не было слышно, доносились только завыванія нищихъ за воротами монастыря. Около церкви продавались свѣчи и какой расходъ былъ на свѣчи! Боже ты мой! Постоянно пуками передавали въ церковь свѣчи, поколачивая по головамъ переднихъ, а тѣ слѣдующихъ и такимъ образомъ свѣчи переносились въ самую церковь.
Но вотъ кончилась служба; архіерей, со славой, въ сопровожденіи духовенства и почотныхъ посѣтителей прошолъ въ свои кельи. Но въ церкви тѣснота не уменьшалась, одна толпа выходила, другая входила, въ церкви служили молебны и это продолжалось до вечера.
За монастыремъ, на площади были устроены балаганы, большею частію изъ парусины; тамъ толпился народъ, пили чай, водку, закусывали. Порой слышна была разгульная русская пѣсня и скрипъ шарманки. Русское крѣпкое слово постоянно непріятно поражало ухо. И это все было рядомъ со святыней, къ которой стремился тотъ же народъ съ умиленіемъ и усердіемъ!