-- Пойдемте же вмѣстѣ, сказалъ я, когда увидѣлъ, что его намѣреніе идти въ церковь было рѣшительно.
Отъ моего дома до церкви будетъ добрыхъ полверсты. Впрочемъ, намъ дорогой было не до разговоровъ. Снѣгу за ночь набило столько, что въ другомъ мѣстѣ мы уходили почти по поясъ. Едва мы добрались до церкви. До обѣда я былъ занятъ службою, потому не могъ переговорить съ нимъ; и когда уже мы послѣ обѣда остались въ моей комнатѣ одни, Шумскій сказалъ мнѣ:
Простите, батюшка, моему невѣжеству; я не сказалъ еще вамъ, кто я такой.
Я ничего ему не отвѣчалъ на это.
Я -- послушникъ Отенскаго Монастыря Михаилъ Шумскій.
"Шумскій" подумалъ я, "что-то знакомое", но никакъ не могъ вспомнить.
Онъ, должно-быть, замѣтилъ, что я что-то припоминаю.
Тотъ Шумскій, который былъ когда-то офицеромъ, а теперь передъ вами смиренный послушникъ, сказалъ онъ.
"Ба"! подумалъ я, "мнимый сынъ А***".
Невольно я пристально вглядѣлся въ него. Это былъ мужчина лѣтъ сорока, высокаго роста, съ русыми волосами, съ большими голубыми глазами, мутными и утомленными. Черты лица его были красивы; но на нихъ лежала печать весело-проведенной юности: все лицо уже было въ морщинахъ и блеклаго цвѣта. Впрочемъ, русые волосы и клинообразная борода скрывали многіе недостатки лица. Въ походкѣ и манерахъ его еще остались ухватки военнаго.