На другой день вечеромъ мы собрались у священника и, усѣвшись уютно въ гостинной за чаемъ, приготовились слушать обѣщанный разсказъ. Священникъ принесъ большую тетрадь и началъ читать намъ:
Въ февралѣ 184. года одинъ день какъ-то крѣпко былъ непогодливъ; вьюга бушевала цѣлый день, а къ вечеру усилилась такъ, что свѣту божьяго не было видно. Былъ часъ одинадцатый вечера, и я совсѣмъ собрался лечь спать. Только хотѣлъ задуть свѣчу, слышу, какъ-будто кто-то стучится въ ворота. Не вѣтеръ ли тамъ проказитъ, подумалъ я, а можетъ-быть и странникъ проситъ пріюта. Я всталъ, отворилъ форточку, чтобъ взглянуть на улицу, но мнѣ все лицо обдало снѣгомъ; я долженъ былъ отшатнуться отъ окна, чтобъ отереть себѣ лицо. Въ это время стукъ въ ворота раздался внятно. Кто тамъ? спросилъ я. На вопросъ мой кто-то тихо отвѣчалъ; "Обороните отъ темной ночи!" Тотчасъ я послалъ служанку ввести ко мнѣ нежданнаго гостя. Вотъ, слышу, скрыпитъ снѣгъ подъ ногами людей въ сѣняхъ: отворили прихожую. "Господи, Іисусе Христе, Боже нашъ, помилуй насъ!" едва-слышно кто-то проговорилъ коснѣвшимъ языкомъ. "Аминь", сказалъ я, надобно сознаться, не совсѣмъ охотно. Мнѣ показалось, что посѣтитель былъ не совсѣмъ трезвый, но принять было надо.
-- Милости прошу, сказалъ я, отворяя двери, и ко мнѣ едва вошелъ неровными шагами человѣкъ высокаго роста; но въ чемъ онъ былъ одѣтъ -- рѣшительно нельзя было узнать: онъ весь былъ въ снѣгу. Длинные его волосы примерзли къ бородѣ и въ безпорядкѣ падали на лицо.
Тотчасъ я позвалъ прислугу и началъ раздѣвать я его; самъ онъ не могъ раздѣваться: члены его окоченѣли отъ холода. Когда съ него сняли верхнюю одежду, видно стало, что это былъ послушникъ изъ какого-нибудь монастыря. На немъ было надѣто два подрясника, одинъ на другой. Верхній, снятый нами, изъ толстаго чернаго сукна на ватѣ и на холстинной подкладкѣ, нижній изъ такого же сукна, только безъ ваты,-- одежда слишкомъ неудобная для зимняго путешествія. Тепло въ моей комнатѣ было причиною, что съ нимъ сдѣлась лихорадка; онъ, въ изнеможеніи, упалъ на диванъ, трясясь всѣмъ тѣломъ и щелкая зубами. Вотъ почему нечаянный мой гость показался мнѣ пьянымъ.
Подали чай. Съ трудомъ онъ выпилъ первый стаканъ; блюдцо прыгало въ его рукахъ, и чай плескался во всѣ стороны. Съ третьимъ стаканомъ чая онъ согрѣлся немного, но за-то овладѣла имъ дремота и зѣвота. Я предложилъ ему выпить вина и закусить: онъ отказался. Я уложилъ его въ постель и окуталъ потеплѣе.
На другой день я всталъ къ утрени. Было пять часовъ утра. Смотрю, мой гость потянулся, сладко зѣвнулъ и прикрылся одѣяломъ: видно было, что онъ хотѣлъ встать, но стѣснялся моимъ присутствіемъ. Я вышелъ въ другую комнату и, минутъ чрезъ десять вернувшись, увидѣлъ гостя моего совсѣмъ одѣтымъ; онъ держалъ въ рукахъ колпакъ свой: ясно было, что онъ намѣренъ былъ уйти.
-- Куда вы? спросилъ я.
-- Въ церковь, помолиться, отвѣчалъ онъ скромно.
-- Не будетъ ли вредно для васъ выходить на холодъ? Вы вчера сильно прозябли. Я думаю, вамъ не мѣшало бы посидѣть хоть одинъ день въ теплѣ.
-- Ничего, я къ этому привыкъ.