Онъ отеръ слезу, невольно скатившуюся изъ глазъ его.
Дворня и крестьяне съ дикимъ любопытствомъ смотрѣли на меня; но я не обращалъ на нихъ вниманія, не удостоивалъ даже взглядомъ. Скоро соскучился я въ деревнѣ и торопился въ Петербургъ, чтобъ насладиться жизнью. Прощаясь съ А***, я не чувствовалъ ни тоски, ни сожалѣнія, неизбѣжныхъ при прощаніи, весело прыгнулъ въ коляску, но обернулся въ сторону -- и моимъ глазамъ представилась кормилица, устремившая на меня полные горькихъ слезъ взоры. Тупою болью отозвались въ моемъ сердцѣ эти слезы; я отвернулся въ другую сторону и, мрачный, выѣхалъ изъ деревни.
Въ Петербургѣ я началъ жить, какъ вообще живутъ молодые люди, получившіе подобное мнѣ воспитаніе. Съ ученья или съ парада я отправлялся на Невскій проспектъ, встрѣчалъ товарищей, бродилъ, глазѣя на хорошенькихъ, потомъ заходили мы въ кондитерскую, или трактиръ, обѣдали, послѣ обѣда отправлялись въ театръ, шумѣли или хлопали, завертывая за кулисы, строили разныя глупости и отправлялись ужинать. Что мы дѣлали въ это время -- стыдно теперь и разразсказывать. Къ утру я возвращался домой, измученный виномъ и разгуломъ. На слѣдующій день начиналась та же исторія. Посѣщалъ я и аристократическіе домы, бывалъ на обѣдахъ, вечерахъ и балахъ. Иногда читалъ французскіе романы, правда, несовсѣмъ охотно, только для того, чтобъ поискать въ нихъ новыхъ, громкихъ фразъ для разговоровъ. Жизнь моя шла какъ по маслу; я быстро возвышался. Въ деревню я ѣздилъ на праздники, когда былъ тамъ А***, но безъ особеннаго удовольствія. Тамъ я не находилъ себѣ никакого занятія и, отъ нечего дѣлать, носился верхомъ на лошади съ собаками, гоняя бѣдныхъ зайцевъ по полямъ и лугамъ. Особенной привязанности къ А*** или Настасьѣ во мнѣ небыло. Я бы, кажется, не соскучился безъ нихъ, еслибъ невидалъ ихъ долгое время. Къ кормилицѣ меня влекло какое-то чувство темное; мнѣ часто приходила охота повидаться съ нею, посмотрѣть на нее. Эта симпатія, какъ я тогда думалъ, была слѣдствіемъ искренняго ея ко мнѣ расположенія. Я всегда возилъ ей изъ Петербурга подарки и часто давалъ тайкомъ денегъ. Такъ проводилъ я время, состоя на службѣ, въ полномъ сознаніи, что живу, какъ слѣдуетъ образованному человѣку. Это сознаніе тѣмъ болѣе укоренялось во мнѣ, что и всѣ почти мои товарищи жили подобно мнѣ.
V.
Товарищи меня любили (разсказывалъ Шумскій). Во всѣхъ шалостяхъ и продѣлкахъ я былъ всегда въ главѣ. Бойкій и задорный, избалованный надеждою безнаказанности, я въ своихъ выходкахъ часто доходилъ до дерзости -- мнѣ все прощали. Разсказы моего учителя француза мнѣ очень пригодились: руководясь ими, я удивлялъ всѣхъ моими выходками. Безъ Шумскаго не обходилось ни одной шумной пирушки, ни одной вздорной затѣи.
Не нравился намъ одинъ генералъ, строго-соблюдавшій форму. Извѣстное дѣло, молодежь -- большіе вольнодумцы въ отношеніи формы: чѣмъ строже взыскиваютъ, тѣмъ охотнѣе дѣлаютъ они отклоненія отъ формы, чтобъ задать шику.-- "Сдѣлай милость, Шумскій, проучи его", просили меня товарищи, указывая на немилаго генерала. Долго я искалъ случая, чтобъ посмѣяться надъ нимъ, но мнѣ какъ-то не удавалось. Разъ былъ назначенъ парадъ на Царицыномъ Лугу; войска уже были въ сборѣ; генералы и адъютанты разговаривали, собравшись въ кружекъ, въ ожиданіи государя. День былъ жаркій, солнце такъ и палило. Нелюбимый генералъ тутъ же былъ; чтобъ защитить себѣ лицо отъ палящихъ лучей солнца, онъ повернулъ свою шляпу не по формѣ. Я обрадовался случаю, подлетѣлъ къ нему и крикнулъ на весь плацъ по французски:-- "Ваше превосходительство не по формѣ изволите носить шляпу!" Офицеры засмѣялись.-- "Молчи, подкидышъ!" отвѣчалъ мнѣ сквозь зубы по французски генералъ. На французскомъ языкѣ это слово еще болѣе выражало. Кровь застыла въ моихъ жилахъ отъ этого названія, и я безъ чувствъ упалъ съ лошади. Меня отнесли въ карету и привезли домой. Какъ только я очнулся, слово "подкидышъ" раздалось снова въ ушахъ моихъ, какъ-будто кто-нибудь стоялъ возлѣ моего уха и постоянно твердилъ это ненавистное названіе. Первою моею мыслью было идти къ генералу и требовать отъ него кроваваго удовлетворенія; но мнѣ тотчасъ же представился онъ съ этимъ ѣдкимъ словомъ въ устахъ своихъ, и мною овладѣло робкое чувство. "Да кто же я такой?" спросилъ я себя хотя не въ первый разъ, но теперь съ особенною горечью. "Я А*** считаю отцомъ, а ношу фамилію Шумскаго! Мать моя вольноотпущенная, а я считаю себя дворяниномъ! Кто же я такой? кто же я такой?" спрашивалъ я себя, мечась по комнатѣ. Я не велѣлъ никого принимать. Мнѣ страшно было встрѣтить человѣка: такъ и думалось мнѣ, что, при встрѣчѣ, прямо мнѣ въ глаза скажутъ "подкидышъ", что на меня будутъ показывать пальцами. Мученія мои были ужасны! Глубоко было уязвлено мое самолюбіе. Я старался припомнить мое дѣтство, старался припомнить своего отца, кто онъ такой былъ -- но ничего не могъ вспомнить. Дѣлать было нечего, надобно было обратиться къ А*** и Настасьѣ, чтобы узнать истину. Мнѣ не хотѣлось ѣхать къ нимъ, не хотѣлось видѣть ихъ: мнѣ онѣ сдѣлались ненавистны. Но какъ бы то ни было, мнѣ нужно было узнать истину. Я сказался больнымъ и уѣхалъ въ деревню къ А***.
Не такимъ я пріѣхалъ въ деревню, какъ прежде. Бывало, только пріѣду, крикну на весь дворъ: "егеря!" бѣгу къ собакамъ и цѣлыя дни рыщу по полямъ за зайцами. Въ эту поѣздку не такъ я сдѣлалъ: я затворился въ своей комнатѣ и всѣми мѣрами старался избѣгать встрѣчи съ людьми, боялся, чтобы дворня не узнала моего позора и не указала бы на меня пальцемъ. Я желалъ, искалъ, и вмѣстѣ самъ же избѣгалъ откровенной бесѣды съ А***: мнѣ страшно было узнать истину, Наконецъ, преодолѣвъ всѣ волненія, я рѣшился заговорить съ А***, но говорилъ косвенно, намеками, стараясь заставить его самого высказать, что мнѣ нужно было знать. Онъ, кажется, сразу понялъ мои намѣренія и былъ уклончивъ; я рѣшительно ничего не могъ отъ него добиться. Много разъ я пытался вывѣдать отъ него тайну, но безуспѣшно. Неудача еще болѣе раздражала меня. Одинъ разъ, когда мы гуляли въ саду, я рѣшился сдѣлать послѣднюю попытку. "Скажите, Бога ради, чей я сынъ?" робко спросилъ я А***. "Отцевъ да материнъ", холодно отвѣтилъ А***, отвернулся и ушелъ, домой. Такой отвѣтъ уязвилъ меня до глубины души. Я хотѣлъ догнать его и сказать, что не изъ простаго любопытства спрашиваю его, что меня называютъ подкидышемъ! Но горькое чувство одиночества сильно взволновало меня: я зарыдалъ и бросился на первую, попавшуюся мнѣ скамейку. "Нѣтъ, думалъ я, не онъ отецъ мой, въ немъ нѣтъ искры нѣжнаго чувства, такъ, тѣсно-связывающаго отца съ сыномъ. Онъ видѣлъ мои страданія, но не хотѣлъ облегчить ихъ; ему не жаль меня; въ его сердцѣ, нѣтъ ко мнѣ состраданія! Съ-этихъ-поръ между нами все было кончено. Что мнѣ было дѣлать? Отвѣтъ А*** еще болѣе увеличилъ мои мученія, еще болѣе усилилъ во мнѣ желаніе узнать роковую тайну. Долго сидѣлъ я въ саду. Какія чувства волновали меня въ это время, какія мысли мѣшались въ головѣ моей -- я не могъ себѣ дать отчета. Былъ ли это страшный, мучительный сонъ, или бредъ наяву -- не знаю. Я бы, кажется, просидѣлъ весь день и всю ночь здѣсь, еслибъ лакей, посланный за мною, не вывелъ меня изъ этого мучительнаго состоянія. "Баринъ васъ проситъ къ себѣ", сказалъ онъ, запыхавшись. Радостная надежда блеснула въ головѣ моей. "Можетъ-быть, онъ тронулся моимъ горестнымъ положеніемъ, можетъ-быть, смягчилось жестокое сердце", подумалъ я. Наскоро кое-какъ я отправился и вошелъ въ кабинетъ А***. А*** былъ мраченъ и суровъ, исподлобья взглянулъ на меня и протяжно сказалъ: "Молодому человѣку грѣшно тратить безполезно время; я бы совѣтовалъ вамъ заняться службою". Онъ замолчалъ; я поклонился и вышелъ. Это значило отправиться мнѣ въ Петербургъ, и какъ-можно-скорѣе. Мнѣ не хотѣлось уѣхать, не узнавъ тайны моего рожденія. Оставался одинъ человѣкъ, могущій открыть мнѣ тайну; но я мало вѣрилъ въ чистосердечіе Настасьи. Несмотря на это, я пошелъ къ ней. Скрѣпя сердце, я къ ней ласкался... Надо сознаться, я къ ней не имѣлъ ни расположенія, ни довѣрія... Не вдругъ я приступилъ къ ней съ моимъ вопросомъ. Часа два я говорилъ съ ней о разныхъ предметахъ, старался быть любезнымъ и внимательнымъ, чтобъ расположить ее къ откровенности.
-- Чей я сынъ? наконецъ я ее спросилъ.
-- Мой, родной мой, отвѣчала она, стараясь придать своимъ ласкамъ всю нѣжность и горячность родной матери.
Но въ ласкахъ ея столько было натянутаго и поддѣльнаго, что онѣ были противны! Не знаю, какъ я удержался и не оттолкнулъ ее отъ себя съ презрѣніемъ.