Прибывъ на родину, я удивился перемѣнѣ, какую нашелъ. При всемъ стараніи начальствовавшихъ строго держаться прежнихъ порядковъ, она уже имѣла другую, праздничную физіономію. Жители оживились, съ веселымъ и беззаботнымъ лицомъ они безпечно распѣвали пѣсни и попивали винцо -- запрещенный плодъ при покойномъ владѣльцѣ. Мало-по-малу они стали уклоняться отъ заведеннаго прежде порядка и обращаться къ прежнимъ своимъ привычкамъ.
Годъ цѣлый я прожилъ у вотчиннаго головы Шишкина въ качествѣ учителя дѣтей. Съ матерью своею и родственниками я часто видѣлся; они жили въ деревнѣ Пролетѣ, верстахъ въ двѣнадцати отъ села, гдѣ жилъ голова. Не могу похвастать, чтобъ для меня прошло пріятно это время. Отрѣзанный ломоть къ хлѣбу не прильнетъ. Какъ барину, мнѣ несовсѣмъ-ловко и охотно было екшаться съ мужиками, да и они смотрѣли на меня какъ-то неблагосклонно. Правда, я выпивалъ съ ними вмѣстѣ и разговаривалъ; но не было между нами согласія дружескаго, какое водится между равными товарищами. Нѣтъ, мнѣ уже не суждено, видно, въ жизни встрѣтить искреннее участіе!
Меня противъ воли снова возвратили въ Юрьевъ монастырь, гдѣ моему возвращенію не очень обрадовались. Воспользовавшись первымъ удобнымъ случаемъ, меня сжили съ рукъ въ Отенскій монастырь. Не буду вамъ разсказывать, какъ я проводилъ время въ этомъ монастырѣ Обыкновенно я ходилъ въ церковь и ничего болѣе не дѣлалъ; при первой возможности напивался и буянилъ; меня вязали, и я тогда спокойно засыпалъ; на другой день повторялось то же. Наконецъ я такъ надоѣлъ, что не стало болѣе силъ держать меня, и вотъ спровадили меня въ Дымскій монастырь, а оттуда я уже не знаю куда еще пошлютъ меня и гдѣ преклоню свою голову.
Такъ кончилъ разсказъ свой Шумскій. Онъ прожилъ у меня цѣлую недѣлю; много разъ я съ нимъ разговаривалъ о неприличіи его поведенія, о пагубѣ его грѣховной жизни. Онъ соглашался со мною, раскаивался и, со слезами на глазахъ, давалъ мнѣ обѣщаніе исправиться. Но я не вѣрю его обѣтамъ: ему трудно исправиться -- характеръ его слабъ, и ему не побороть искушенія. Развѣ только онъ попадетъ въ строгія руки благоразумнаго наставника, который непрестанно будетъ заботиться о немъ и наблюдать за всѣми его мыслями и поступками.
Вотъ вамъ жизнь несчастнаго, котораго насильно вырвали изъ его роднаго состоянія, чтобъ сдѣлать наслѣдникомъ человѣка, котораго имя должно было погибнуть на землѣ! А*** въ старости, когда люди, въ награду за добрыя дѣла свои наслаждаются мирно плодами ихъ въ кругу родной семьи -- одинъ, брошенный всѣми, дѣлается свидѣтелемъ погибели всѣхъ дѣлъ своихъ, которыми онъ думалъ увѣковѣчить свое имя, и, терзаемый муками оскорбленнаго самолюбія, умираетъ на чужихъ рукахъ. Двадцать лѣтъ прошло послѣ смерти А*** -- и въ эти двадцать лѣтъ погибло все, что хотѣлъ создать онъ. Мужики обратились совершенно къ первобытному своему состоянію; домы, построенные на иностранный манеръ, или совсѣмъ передѣланы на русскій ладъ, или искажены до уродливости; дороги нѣкоторыя совсѣмъ заброшены и размываются водою, а которыя остались, тѣ въ жалкомъ положеніи: онѣ заросли снова кустарникомъ; словомъ, все гибнетъ, какъ-будто какой-то невидимый врагъ старается истребить память А*** вмѣстѣ съ его дѣлами.
-- А гдѣ же теперь Шумскій? спросилъ я.
-- Изъ Дымскаго монастыря перевели его въ Соловецкій. Тамъ, какъ и вездѣ, сначала онъ повелъ себя примѣрно, нашелъ даже себѣ дѣло: занялся крѣпостной артиллеріею монастырской, привелъ ее въ порядокъ и смотрѣлъ за ней. Его полюбили тамъ, сдѣлали даже письмоводителемъ; но онъ не могъ оставить несчастной своей склонности къ вину. Его перевели въ одинъ изъ скитовъ монастыря, гдѣ онъ, подъ строгимъ надзоромъ, велъ себя хорошо, какъ говорятъ видѣвшіе его наши богомольцы.
Въ 1857 году я узналъ отъ странника, что Шумскій умеръ. Онъ до конца жизни получалъ триста рублей пенсіи; въ послѣдніе годы своей жизни онъ всѣ деньги свои раздавалъ братіи и неимущимъ, а самъ велъ очень-суровую и строгую жизнь...