Я остался одинъ, въ полномъ смыслѣ этого слова. Со мной не было не только роднаго или близкаго друга, ни даже знакомаго человѣка. Одинъ самъ съ собой! Разумѣется, такое положеніе заставило меня обратить вниманіе на самого себя, заглянуть себѣ въ душу. Давно я не дѣлалъ этого, съ-тѣхъ-поръ, какъ слово "подкидышъ" заставило меня въ первый разъ обратить на себя вниманіе. Но тогда я еще выше и благороднѣе представлялся самому себѣ. Пустота жизни и грѣхи юности тогда только и представлялись мнѣ; а теперь?... Погибшій, вслѣдствіе безсмысленной моей жизни, погубившій все, что было во мнѣ добраго, постыдною наклонностью къ вину -- я сдѣлался отвратителенъ самому-себѣ. Припоминая свою жнень, я вздрагивалъ съ тѣмъ чувствомъ отвращенія къ себѣ, которое непріятно поражаетъ насъ, когда глазамъ нашимъ представляется какая-нибудь гадина. Желаніе исправиться явилось во мнѣ; оно было искренно, тѣмъ-болѣе, что въ рукахъ моихъ теперь были всѣ средства.
Двѣ недѣли я прожилъ какъ-нельзя-лучше; къ службѣ -- хотя мнѣ было и тяжело, привыкалъ. Бралъ читать книги духовнаго содержанія, но читалъ болѣе для того, чтобъ убить время и оборониться отъ скуки.
Впрочемъ, скоро забылъ я объ искреннемъ желаніи исправиться и вкусилъ запрещеннаго плода. На первый разъ я поступилъ тихо и скромно, сказался больнымъ, и этотъ разъ сошло все благополучно; мнѣ казалось, что я ловко обманулъ бдительность старшихъ. Во второй разъ я уже былъ менѣе-скроменъ, но и этотъ разъ сошелъ съ рукъ долой. "Э! думаю, да дѣло пошло лихо, бояться нечего", и я развернулся, вспомнилъ походную свою жизнь и потѣшилъ монаховъ военными шуточками. Меня, добраго молодца, на первый разъ арестовали въ собственной кельѣ, а на утро потребовалъ къ себѣ архимандритъ.
Робко было явиться къ нему на судъ, но дѣлать было нечего -- надобно было покориться неизбѣжной участи. Съ трепетнымъ сердцемъ явился я къ отцу Фотію. Долго читалъ мнѣ наставленія Фотій и, надо отдать ему справедливость, много онъ говорилъ мнѣ дѣльнаго и съ чувствомъ. Слезы прошибли меня и послужили мнѣ на этотъ разъ спасеніемъ. Фотій принялъ ихъ за плоды чистосердечнаго раскаянія и отпустилъ меня.
Самолюбіе мое было оскорблено: мнѣ дѣлалъ наставленіе Фотій въ присутствіи старшей братіи монастыря и очень-нецеремонно. "Какъ! (думалъ я, идучи отъ Фотія) смѣютъ трактовать меня, какъ какого-нибудь пришлеца? Развѣ не знаютъ они, кто былъ Шумскій въ оное время? Можно ли такъ безцеремонно обращаться съ бывшимъ офицеромъ?" Конечно, я въ это время имъ не былъ, но все же бывалъ имъ, да и теперь я все-таки отставной поручикъ, а не кто-нибудь. Горе взяло меня, и я, чтобъ размаять тоску, выпилъ; пьяному мнѣ еще болѣе показалось оскорбительнымъ обращеніе со мною. Взволнованный сдѣланнымъ мнѣ оскорбленіемъ, я поднялъ гвалдъ на весь монастырь. Меня хотѣли безъ церемоніи отправить въ карцеръ, прислали двухъ отставныхъ солдатъ, чтобъ взять меня -- но не тутъ-то было.
"Какъ вы смѣете оскорблять поручика?" крикнулъ я и, чтобъ доказать свои права, ближайшему ко мнѣ далъ пощечину. Военная дисциплина не помогла: меня скрутили и посадили въ карцеръ на три дня, на хлѣбъ и на воду. Съ-этихъ-поръ жизнь моя пошла въ монастырѣ очень-непригожа. Я маялся и болѣе жилъ въ карцерѣ, чѣмъ въ своей кельѣ. Меня ничто не могло исправить -- ни наставленія, ни строгія мѣры. Надобно замѣтить, что я для монастыря былъ человѣкъ лишній и даже вредный; но меня не выгоняли, можетъ-быть, изъ уваженія къ А***, который просилъ поддержать меня въ монастырѣ.
VIII.
Два года я промаялся въ монастырѣ. Наконецъ А*** умеръ, и я, получивъ полную свободу, возвратился на родину.
Не лучше прошли эти два года и для А***. Оставленный всѣми и забытый, безъ друзей и близкихъ, онъ изнывалъ въ своемъ одиночествѣ. Скрытый недугъ быстро подтачивалъ жизнь его, и вотъ, почти-нежданно онъ сошелся лицемъ-къ-лицу съ своею смертью. Еще девятнадцатаго апрѣля онъ былъ бодръ, ходилъ и распоряжался; двадцатаго силы ему измѣнили, и двадцать-перваго онъ уже былъ убѣжденъ въ своей смерти. Не хотѣлось ему умереть; онъ просилъ и умолялъ доктора, чтобъ отсрочилъ хотя на короткое время смерть; ему хотѣлось пожить хоть одни сутки -- но смерть была неумолима.
А*** умеръ на чужихъ рукахъ: не нашлось ни одного родственника закрыть глаза умиравшему.