Солнце только что всходило, когда я вошолъ на балконъ дома. Верстъ на двадцать вокругъ открывался видъ съ балкона, по обѣимъ сторонамъ Волхова растилалась равнина, рѣдко гдѣ была не большая возвышенность; мелкій кустарникъ прерывалъ мѣстами поля, деревни были растянуты по берегу Волхова, противъ Собачьихъ Горбовъ за рѣкой тянулась деревня Катовицы версты на четыре, среди ея еще оставались развалины аракчеевскихъ построекъ. Вправо видѣнъ былъ уланскій штабъ верстахъ въ пяти, а съ-лѣва драгунскій штабъ верстахъ въ десяти. Лѣсъ уходилъ къ самому горизонту; а къ Новгороду совершенно не было лѣсу, однѣ только рощи вблизи монастырей кое гдѣ виднѣлись. Около селеній были еще поля съ темной зеленью ржи и свѣтлой-яроваго хлѣба; за ними все пространство до лѣсу такого жалкаго вида, точно позженая степь: это была большею частію голая земля, которая бѣлѣлась, точно подернутая инѣемъ. Во всѣ стороны въ разныхъ направленіяхъ шли дороги; однѣ изъ нихъ вели къ селеніямъ и штабамъ и были обсажены березами, густо сплотившимися въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ когда-то существовали поселенныя роты, отъ которыхъ остались только груды разбитаго кирпича и мусору. Много было дорогъ въ полѣ безъ березъ, перекрещивающихся въ разныхъ направленіяхъ и уходящихъ далеко къ лѣсу. Вдали мѣстами еще виднѣлись поселенныя шпили, стоящія одиноко, точно будто маяки. Вся эта мѣстность представляла видъ лагеря, брошеннаго арміей, поспѣшно разбѣжавшейся. Самый берегъ Волхова очень былъ оживленъ, крестьяне косили траву на поемныхъ лугахъ, ярко сверкали косы на солнцѣ и пестрѣли ситцевыя рубахи мужиковъ.
Полюбовавшись на эти жалкіе остатки чего-то въ прошедшемъ, я прошолъ къ Волхову и переѣхалъ на лодкѣ на другую сторону, въ Катовицы. Домики крестьянскіе въ Катовицахъ не велики и всѣ одной формы, въ три окна съ острой кровлей и рѣзными украшеніями, на каменныхъ фундаментахъ, что впрочемъ не помѣшало имъ покривиться; фундаменты выложены, какъ я узналъ послѣ, поверхъ земли, когда уже были выстроены дома, такъ для виду; начальствомъ было приказано, что бы дома были съ каменными фундаментами. Дома расположены по два въ гнездѣ и въ равномъ разстояніи одинъ отъ другого, интервалы обсажены обстриженными березками и между дворами тоже посажены березки. Дворы кутные, покрытые соломой. Ставни оконъ раскрашены на одинъ образецъ. По распоряженію военнаго начальства ставни были крашены маляромъ, нанятымъ окружнымъ комитетомъ, чтобы во всѣхъ домахъ было однообразіе; а о томъ, желалъ-ли хозяинъ раскрасить ставни или нѣтъ, и какъ ему хотѣлось раскрасить -- его не спрашивали; деньги съ него только взыскивали за работу маляру. Живуча Аракчеевщина!
На улицѣ, кромѣ старухъ, маленькихъ рябятишекъ и собакъ, никого не было. Русскій человѣкъ умѣетъ расположиться на улицѣ съ комфортомъ. Подъ березами противъ домовъ, старухи устроились какъ дома. На колу, воткнутомъ наклонно въ землю и подпертомъ небольшими козелками изъ двухъ сказанныхъ колышковъ, повѣситъ старуха какую-то коробку, набьетъ въ нее сѣна и разныхъ грязныхъ тряпокъ, положитъ туда грудного ребенка, обвернетъ коробку съ верху по веревкамъ, какимъ либо ситцевымъ старымъ тряпьемъ и качаетъ, лежа на лужкѣ, да грѣется на солнцѣ. Ребенокъ реветъ, онъ матери лѣтомъ не видитъ весь день, вечеромъ мать накормитъ его своимъ перегорѣлымъ молокомъ; отъ того ребенокъ и плачетъ, что его желудокъ страдаетъ отъ нездороваго молока матери. Надоѣстъ старухѣ плачь ребенка, встанетъ она, "поѣсть вѣрно хочетъ," скажетъ, отыщетъ тутъ же гдѣ-нибудь въ сторонѣ припятанный горшокъ съ молочной гречневой кашей отъ другихъ ребятишекъ, возьметъ на руки ребенка и начнетъ кормить. Запуститъ старуха свой указательный палецъ въ горшокъ, захватитъ кашки, положитъ себѣ въ ротъ, пожуетъ и тѣмъ же пальцемъ достанетъ изъ своего рта кашу, ловко мазнетъ по открытому рту ребенка, залѣпитъ ему весь ротъ,-- ребенокъ давится и глотаетъ. Такое кормленіе продолжается, сколько вздумается старухѣ, и постоянно повторяется во весь день. Если бы не постоянный и напряженный крикъ ребенка, помогающій пищеваренію, то ребенокъ конечно бы къ вечеру померъ; вотъ одна изъ самыхъ обыкновенныхъ причинъ большой смертности дѣтей въ нашихъ деревняхъ и русской золотухи!
Другіе ребятишки, которые на своихъ ногахъ, босые, въ однѣхъ засаленныхъ и рваныхъ рубашонкахъ, съ открытыми головами, съ выгорѣвшими отъ солнца, растрепанными волосами, бѣлыми, какъ хорошій ленъ, бѣгаютъ по улицѣ и за дворами и перекликаются съ бабушками.
-- Бабушка, а бабушка, тянетъ своимъ звонкимъ голосёнкомъ изо всей мочи, гдѣ-нибудь на задворкахъ мальчишка лѣтъ пяти.
-- А-а-ась, отвѣчаетъ ему сиплымъ голосомъ со всѣхъ силъ старуха,
-- Онтошка-то на омбаръ слѣзъ, кричитъ мальчишка.
-- А -- у! отвѣчаетъ ему старуха, не разобравши, что кричитъ ей внучекъ.
Пока бабушка перекликается съ своимъ внучкомъ, Антошка успѣетъ свалиться, разбить себѣ до крови носъ и идетъ уже весь въ крови и реветъ на всю улицу.
-- Ахъ ты воръ не добрый! кричитъ ему старуха,-- опять разбился; вишь всю рубаху въ кровь выпачкалъ, ужо тебя мать-то... какъ вернется домой! Поди сюда, я тебя оботру, и начнетъ обтирать мальчишку грязной тряпкой. Мальчишка оретъ во весь ротъ. Да замолчишь-ли ты неугомонный, вскрикнетъ сердито и дастъ ему въ спину тумака. Мальчишка вырвется, и запачканный кровью снова бѣжитъ на задворки и лѣзетъ на амбаръ.