Еще стуча зубами от неутихшего волнения, она спустила ноги с постели и зажгла лампу. Посидела несколько минут неподвижно, чувствуя, как нарастает в ней чудовищное озлобление, какого еще никогда не испытывала. Против кого, сама не знала. Против всех. Так бы и сокрушила все вокруг себя, чтобы злобу сорвать, разбила бы весь мир вдребезги.
Она надела юбку, по привычке застегнула ворот белой ночной кофты и вышла бледная и страшная в коридорчик. Шлепала туфлями и, как всегда, стучала палкой по стенам, чтобы сослепу не наткнуться: вот уже второй год как обозначилась у нее глазная болезнь, от которой совсем пропадать стало зрение.
Она сама еще не знала, куда идет. Только бы в комнате у себя не оставаться.
Спят? Ничего, проснутся.
В низенькой двери появился белый платочек Никитичны. Ее сонные глаза еще слипались, одна пухлая щека была примята и красна; на выбившиеся из-под косынки рыжеватые волосы налипли пушинки от подушки.
-- Я не сплю, благодетельница. Я сейчас. В картишки? Я мигом. Блоха человека укусить не успеет.
Старуха остановилась и замотала головой.
-- Не надо. Не суйся, когда не просят.
Никитична сжалась и спросила с трусливой развязностью:
-- Опять, матушка, сон дурной привиделся?