Она всегда это чувствовала, да не хотела понять. А теперь совсем ясно стало. Старуха ей что угодно при Акиме скажет, а он как в рот воды набрал, опустит глаза и молчит! Точно ни при чем он тут, не его дело. Давеча ночью... Лежал за стеной, не шелохнулся.
Все в ней возмутилось.
Любит... Разве так любят? Так звери любят, собаки. Бьют суку нагайкой по ребрам, а кобель вертит хвостом, в дугу изгибается. Я, мол, хороший, меня лупить не за что. И еще лебезит Аким перед старухой: "Как вам угодно, маменька. Вы всегда лучше меня рассудить можете"... "как любящий сын"... А ненавидит ее, до того ненавидит, что смерти ей желает. Сам в этом сознавался намеками. Подлый он, подлый, подлый!
И как это накопилось в ней такое полное, такое глубокое презрение к нему? Сама не заметила.
Приходит холодная, страшная тоска. Точно оттолкнули Сашу, отсекли от всего мира.
Она зовет шепотом:
-- Боже, Боже!
Нужно ни о чем не думать, чутко прислушиваться, и тогда где-то, в глубине души, раздастся одно, тяжкое как железо, Господнее слово и все решит сразу и навсегда. Останется только упасть на колени и молиться радостно и просветленно.
Она слушает, затаив дыхание, молитвенно сплетя пальцы, не мигая. Но там, в темной глубине ее существа, только толчками переливается кровь; волны ее бьются в пояснице, в голове и в пальцах. А слова нет.
Усталая, с ломотой во всем теле, Саша пошла к себе в комнату и уселась за шитье. Швейная машинка размеренно застучала, перед глазами поползли куски скроенного полотна и беспрерывная белая черта стежков.