-- Саша!
Старуха звала издали, из спальни.
Саша вздрогнула, отвернулась и пошла. В полутемной гостиной она замедлила шаги и прислушалась, чуть вдыхая перегретый лампадами воздух. У Акима все еще было тихо. Вчера пришел поздно, никак проснуться не может.
В крайнем ряду икон при бледном свете старинной перегородчатой эмали лампады красовался роскошный киот работы ростовских мастеров, недавно только приобретенный Вахромеевой. В нем несколько мелких икон, темных от старости, подернутых таинственной мглой, чуть отливали золотом. За стеклом киота, как бы сливаясь с образами, склонились две желтоватые пальмовые ветви, тускло розовела когда-то красная скуфейка с мощей; покоилась неопределенного цвета полинявшая сандалия святого. В стекле отражались красный огонек и цепочка лампады.
Волнение обострило чувства Саши. Она мимоходом бросала на все вокруг быстрые, короткие взгляды занятого человека и видела тысячу подробностей обстановки, которых до сих пор не замечала.
Вот цепочка у лампадки перекручена, одно звено за другое зацепилось... на щите масляное пятно. В люстре двух подвесков-стекляшек не хватает, -- куда девались? -- а все остальные дрожат от каждого шага Саши и поют тоненькими голосками.
В спальне Мавры Тимофеевны, как всегда по утрам, горела лампа. На стене мирно тикали часы; канарейка в клетке щелкала зернышками конопли. За столиком, как раз под портретом митрополита Филарета, в креслах сидели сама и Никитична. Половина лица старухи тонула в тени, а щека и острый подбородок ярко освещались лампой.
-- Значит, желаешь уйти, госпожа Стрекалова? -- спросила Мавра Тимофеевна, словно продолжая прерванную беседу.
-- Желаю-с. Не могу больше переносить оскорблений ваших.
-- Подумай лучше, -- как бы с угрозой сказала Вахромеева.