Саша сначала ходила по своей комнате, потом как-то незаметно очутилась у окна в столовой. Стояла долго и смотрела в садик, заросший тронутыми осенью липами и ветлой, и дальше через улицу на бревенчатый церковный дом, на нежно закругленные, как синька синие купола розовой Никольской церкви и думала: сегодня как раз девятый день после Васиной смерти. В церковь сходить бы.
Опять представились эти ужасные похороны и крики Софьи Ивановны, и как старик-отец схватился за волосы и пошел прочь из церкви. Саша тогда стояла вдали у свечного ящика и не посмела к ним подойти.
Мысли расплываются, перескакивают с предмета на предмет.
Только бы Аким не вышел до времени из свой спальни, не подошел бы к ней. Тяжело и не нужно говорить с ним теперь.
И опять путаются мысли, и думается как-то сразу и о похоронах, и об Акиме.
А странно сказал он однажды:
"Я, Саша, еще -- не я. Я еще у мамаши в сундуке спрятан. Еще... Когда матушка преставится... то есть ежели бы она преставилась... хоть сейчас, например... то я был бы совсем другой человек. Эх, сам бы пожил я, да и тебе не худо было бы. Озолотил бы тебя, было бы только чем. Так бы и ходила ты, как икона позолоченная. А до тех пор... не обессудь. Ты потрудись пока, ничего. Подождать нам нужно, сидеть смирно в щели. Только невтерпеж".
Странно он сказал это, и Саше неприятно и противно было слушать. В этих словах узнала она то пугающее и подлое, чего она так боялась в Акиме, что изредка выражалось и в его лице, похожем на лик, но кощунственный лик, святой наизнанку.
И все-таки щемящая тоска об Акиме опять налегла на ее душу. Въелся в нее этот подлый человек, как цепкая трава-бурьян, присосался корнями к самому сокровенному нутру.
Саша побарабанила по стеклу и с силой прижала к нему пальцы, рассеянно присматриваясь к сразу побелевшим ногтям. Сквозь стеклистую завесу слез мутно синели за окном купола Никольской церкви, и золотые кресты, казалось, дрожали на сером облачном, небе, выпустив во все стороны маленькие золотые лучики.