-- Мне думать нечего, -- сказала Мавра Тимофеевна, играя пальцами на столе, покрытом вязаной скатерочкой. -- Тебе одной я только и давала давеча ключ от комода, когда ты за холстом ходила. Значит, никто другой. Тут дело ясное.
Девушка шевелила белыми губами:
-- Я?.. я?
-- Ты не бойся. Пока ты у меня, заявлять не буду. Может, сама одумаешься, добром отдашь. А ежели хочешь уйти, тогда уж извини, позову полицию. Пойдешь в участок, за решетку, клопов кормить. У меня и свидетельница.
Никитична закивала головой. Старуха нагло усмехалась.
-- Как хочешь, матушка. Выбирай. Я от своего не отступлюсь. Или здесь сиди, или в холодную.
Саша стояла, покачиваясь. В ушах у нее гудело; перед глазами мелькали черные хлопья, точно сажа сыпалась. Вдруг по всему ее телу разлилась тошнотворная слабость. Наверху, в тени, митрополит Филарет отделился от стены и поплыл в сторону. Пол наклонился вперед и ушел из-под ног.
IV
Саша отлежалась и встала как будто здоровой, но осталась сонной и вялой. Согнулось в ней что-то, сломилось и беспомощно повисло. Несколько раз принималась обдумывать все, что случилось с ней; силилась понять старуху, понять Никитичну, понять самое себя, наконец, но мысли разбегались. Не хватало сил ни для желаний, ни для ненависти. Ходила по комнатам и размышляла о пустяках: что дверные ручки потускнели -- пора вычистить, что птичкам воды в чашечки нужно долить; что Ариша на мышей жалуется -- сыр изгрызли в шкафу. Точно поселилось в Саше какое-то заморенное животное, тупое и равнодушное, которое ни о чем важном не знает, а думает только о простом земном: о пище, о работе и об отдыхе, главное об отдыхе.
День проходил за днем.