С лика, подернутого знакомой тающей дымкой, на нее глянули задумчивые, почти земные, карие глаза.
Лампада согревала ей висок.
Скривила губы, заплакала и повалилась на колени.
-- Со духи праведных, скончавшихся, душу раба Твоего, Спасе, упокой...
Она прочитала до конца, оградила себя молитвой, и ему, нераскаянному, возвратила последний, не отданный долг. Может быть, теперь не станет трогать за плечи.
И сейчас же бросилась к другой молитве, самой важной, от которой -- она чувствовала -- теперь вся жизнь зависит. Еще давеча звучала молитва эта в ушах у Мавры Тимофеевны, когда сидела она у себя в постели, измученная страхами.
Зашептала с жарким страданием, крестясь, прижимая персты ко лбу и груди, всю душу вкладывая в каждое величавое слово:
-- Господи, да не яростью Твоею обличиши мене, ниже гневом Твоим накажеши мене... Несть исцеления в плоти моей от лица гнева Твоего, несть мира в костех моих от лица грех моих...
Но тут из нутра, как огнем из пекла, полыхнуло такой нещадной мукой, что позабыла старуха все заученные слова. Застонала, согнулась и лбом стукнулась об пол.
Нет, не то ей нужно высказать, выкричать, что говорится в молитве. Кто-то в ней огромный, греховный и страдающий, как сам сатана, корчится на последней грани отчаяния.