Но нет у нее настоящих громовых речей. Из уст вместе с рыданиями вырываются только человечьи убогие слова.
-- Падаль я, недостойная, конченная. Нет мне больше ходу, нельзя мне больше жить, поганой такой, заблудшей, потерянной. Избави меня от сей жизни, Господи! Порази меня смертью, не могу я больше. Не могу! Не могу! Сколько же еще мучиться?
Она приподнялась, потянулась кверху и подняла к самой иконе мокрое, желтое лицо с глазами безумной.
Шепнула строгому лику:
-- Пореши меня. Господи, Ты знаешь... Еще тогда, после свекра, сама хотела... Не могу я, не смею, руки петли не вяжут. Убей меня, убей! Есть в Тебе жалость?
Она дышала порывисто и с хрипом в смуглый божественно невозмутимый лик. Загадочные очи глядели не то на нее, не то куда-то вдаль. Нездешний свет спокойно струился из нимба.
-- Пожалей меня! Слышишь, Господи? Пожалей!
Огонек лампады дрогнул и потянулся в сторону. И от этого лик ожил, согрелся, источил целый сноп мягких лучей.
Бог жалел.