В конце месяца, после Казанской, отношения между Акимом и матерью внезапно улучшились.
Саше казалось, что у них появилось какое-то тайное семейное дело. Раза два они подолгу шептались о чем-то в спальне у старухи.
Расспрашивать Саша не стала, а сам Аким Саввич молчал, как будто ничего и не было.
Впрочем, кое что сейчас же обнаружилось.
Никитична как-то утром зазвала Сашу к себе в комнату. Лежала она в постели, вся в складках жира, с ногами, завернутыми в теплый платок. Голос у нее был слабый, глаза пьяные и ласковые.
-- Поди ко мне, серебряная, -- бормотала она заплетающимся языком. -- Присядь... тут местечко есть, я подвинусь.
Она выгнулась, приподняла рыжеволосый подбородок и с трудом передвинула в сторону рыхлые бедра.
Саше противно стало.
-- Занята я, Варвара Никитишна.
-- Ты постой... пташка моя милая... Над нами не каплет, успеется. С больной посидеть тоже не грех.