Мавра Тимофеевна вернулась к вечеру домой озабоченная и уселась молча за стол. Аким тоже казался расстроенным.
Ужинали, а потом пили чай в томительном молчании. Каждый думал о своем. Саша сидела, как на иголках, и урывками всматривалась в лица матери и сына. Старуха хлебала из блюдца любимой темно-синей чашки с разводами. Спокойные полузрячие глаза ее глядели в чай; косматые, вызывающие тревогу брови висели над блюдцем; мясисто-розовая бородавка лоснилась, обласканная паром. Лицо было таким же непонятным, как всегда.
Саше никак не удавалось встретиться взглядами с Акимом. Он упорно отводил глаза в сторону, скатывал хлебные шарики на скатерти и не проронил ни слова за весь вечер.
Напряжение Саши достигло крайних пределов; она едва владела собой. Испугалась даже за свое лицо. Верно, все на нем видно, что она чувствует.
Она покосилась на свое отражение в самоваре. Из золотой глубины металла глядело на нее до уродства вытянутое вверх лицо, с распластанным лбом, вылезшими из орбит глазами, огромным носом, похожим на птичий клюв, и широким кровавым пятном вместо рта.
Получалась какая-то ехидная гримаса, дьявольская насмешка над Сашиным обликом.
Старуха медленно и с шумом выпила четвертую чашку чая и, кряхтя, встала с кресла. Аким Саввич поднялся тоже и отправился с нею в спальню, не взглянув на Сашу, всецело занятый своими мыслями.
Спросить у него?
Она чувствовала, что правды Аким не скажет.
Просидел он у матери в этот вечер, довольно долго.