Никитична, мол, спьяна наболтала мне что-то, а что -- и сама не знаю. Скажет -- дура и больше ничего. Нет, нужно раньше узнать толком. Круто повернула и побежала назад.
В кухне Ариша спросила ее о чем-то, но Саша не поняла и прошла мимо, не останавливаясь. Через минуту она снова наклонила над постелью Никитичны покрасневшее от ветра лицо. Быть может, еще заговорит спросонок.
Долго всматривалась Саша в рыхлое, обвисшее лицо спящей. Кажется, вырвала бы насильно у нее нужное слово, если бы можно было.
Никитична лежала животом вверх, сдавленно храпела и выдыхала воздух, надувая щеки.
Пришлось уйти ни с чем.
В комнатах было голо и холодно. Казались они пустыми, нежилыми, словно все в них отодвинулось к стенам и углам и стало бесцветным, невещественным, призрачным.
Саша с тоской и болью представляла себе милое лицо Лебедева, бородатое, по-стариковски неряшливое. Сидит Игнатий Николаевич за столом, читает молодежи новую, смелую и радостную книгу. Держит он в руке свой серебряный портсигар с оранжевым фитилем, скрученным в узел, вертит его на скатерти с угла на угол... И не знает, бедный, что сейчас набросятся на него сзади с ножом.
Бумага... Что же это за бумага, Господи?
Саша зашла в комнату старухи, осмотрела все углы, лихорадочными руками приподняла одну за другой вещи на комоде; ощупала, не оставлен ли открытым какой-нибудь из ящиков. Возможно, что в комнате найдется бумага, письмо или записка, что-нибудь...
Ничего, ничего. Никакого следа, никакого намека. Все делается за ее спиной быстро и тайно.