Лоб старухи до корней волос покрывается капельками пота.
Вот оно. Выходит так, словно не она говорит святые слова молитвы, а кто-то другой, чужой и холодный, шепчет их равнодушными губами. И скользит молитва по ее душе, не трогая, не задевая даже, а душа доверху, до краев наполнена неутихшей ненавистью к людям, которые шепчутся про нее, к мертвому виновнику ее срама, к Фроське косоглазой, к Саше, даже к уряднику, ко всем, ко всем...
Вот оно. Нечистый путает мысли.
-- Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога...
Нет, греховно молится она, не с покорностью, а с упрямством, со злобой; требует, а не молит; небу хочет приказать... мало на земле тиранствовала.
Дрожа от холода, Мавра Тимофеевна стоит на коленях в постели, крестится и кладет немощные поклоны, прижимаясь лбом к еще теплой подушке. Одеяло совсем свисло и упало на пол.
И все-таки легче ей от молитвы, спокойнее, с груди камень валится, душа умылась в святости и окрепла... Только бы не оставил Господь, тогда не страшно, все устроится.
Старуха лежит неподвижно, нежится в постели, дышит спокойнее.
На простенке, между окнами, торопливо и приятно тикают часы с гирькой. Это старинные часы, дедовские. Идут без починки с незапамятных времен. Теперь таких не делают, нынче все с обманом. Бывало Аким, ребенком, подкрадется и гирьку теребит, рвет, тащит как ни попади, и все ничего -- целехоньки.
На подоконнике, под платочком, канарейка спит. Покой, уютно, в доме тишина глубокая, а вот не спится.