Это казалось странным.
Не приклеиваются эдак вот к двери, когда мимо проходят. Так только враг за углом стоит.
Впрочем, Мавра Тимофеевна не успела хорошенько подумать об этом случае. Нужно было спешить в лавку, а тут пришел Яков за жалованьем, принес яблоков антоновских -- из деревни ему привезли; доложил, что водовоз колесом ворота попортил, и просил денег на краску для нового рундука.
Но видно засело у старухи в душе неприятное чувство. В лавку она пришла совсем расстроенной, с тяжестью в сердце. Все было не по ней.
Хорошо еще, старик Вязигин зашел к ней по делу, и немного отлегло.
К разговору об Анюте Вязигин уже, очевидно, был подготовлен, даже сам желал его. Почесал подбородок под окладистой седой бородой и выразился весьма благожелательно по отношению к Акиму. Молодой человек хорош, мол; все его хвалят, да и ему, старику, Аким нравится. Степенный, не чета Павке. А насчет дальнейшего он с удовольствием поговорит по душам; для этого приедет к Мавре Тимофеевне на днях, чаю попить и выяснить, как и что. Старая-то дружба, она железа крепче. Люди свои.
Слушала его Мавра Тимофеевна с приятной улыбкой, а в душе нет-нет да и защемит.
Что такое, о чем это? Ах, да, Саша.
И снова проходило бесследно.
Погода стояла холодная, но ярко солнечная. Отворят дверь из темной лавки, а за дверью утро, как пожар, горит.