-- Нѣтъ, лѣтъ десяти.
-- Хорошенькій?
-- Очень ученый.
-- Какъ ученый?
-- Онъ цѣлый день въ школѣ. Онъ такой ученый, что не знаетъ, что такое пятакъ {Чтобы выразить полное отчужденіе цадика или хассида отъ дѣлъ житейскихъ и посвященіе себя высшимъ надъоблачнымъ цѣлямъ, евреи говорятъ, что такой-то не знаетъ (циресъ матбеа), т.-е. незнакомъ даже съ образомъ монеты. По правдѣ говоря, я такого святого еще ни разу не встрѣтилъ.}.
-- Папа, идемъ. Это какіе-то сумасшедшіе. Я начинаю бояться этой страшной старухи.
-- А ты, мальчуганъ, тоже уже женатый человѣкъ?
-- Нѣтъ! отвѣтилъ я, и засмѣялся.
-- Если онъ не женатъ, то онъ, папа, можетъ быть любовникъ этой замужней козявки. У нихъ, какъ видно, все происходитъ въ миніатюрѣ! Хохоча, отецъ и дочь пошли дальше.
Я душою былъ радъ, что меня еще не женили. "Еслибы надо мною такъ смѣялись, какъ былъ бы я несчастливъ!" подумалъ я. Благодаря тому благодѣтельному вліянію, которымъ я былъ обязанъ христіанскому семейству Руниныхъ, я былъ развитѣе всѣхъ моихъ сверстниковъ. Я, какъ нельзя лучше, понималъ всю глупость ихъ поступковъ, но никому не высказывался, зная по опыту, что если не хочешь съ волками выть поволчьи, то, по крайней мѣрѣ, здорово совсѣмъ молчать. Нельзя сказать, чтобы брачная эпидемія не заразила и меня. Бывали минуты, когда пылкое мое воображеніе разыгрывалось до преступности, благодаря различнымъ соблазнительнымъ картинамъ талмудейскихъ сказокъ (гагода), глубоко врѣзавшимся въ моей памяти. Въ такія минуты кровь клокотала въ моихъ вискахъ, грудь вздымалась, губы засыхали, и я часто чувствовалъ то пріятное щекотаніе, которое производило на моихъ губахъ прикосновеніе алыхъ, пухлыхъ, жаркихъ губокъ моей незабвенной Олиньки. Но именно память объ Олинькѣ не пускала меня слишкомъ увлекаться въ той сферѣ, въ которой я прозябалъ. Я сравнилъ мысленно всякое встрѣчаемое мною молодое, женское личико своихъ единовѣрокъ съ ангельскимъ, чистымъ, умнымъ и добрымъ личикомъ моей Оли, и не находилъ никакой параллели. Молоденькія евреечки скорѣе охлаждали, чѣмъ воспламеняли мое воображеніе. При видѣ этихъ женскихъ овечекъ, безъязыкихъ, робкихъ, забитыхъ и часто далеко неизящныхъ, несмотря на ихъ красоту, я отворачивался и совершенно успокоивался.