Учитель мой придумывалъ уже серьёзныя мѣры, какъ меня, дармоѣда, спихнуть съ рукъ. Мое положеніе въ его домѣ было невыносимое; мнѣ попрекали каждымъ кускомъ хлѣба, каждымъ глоткомъ воды. Со мною вовсе уже не занимались; я былъ предоставленъ самому себѣ, шлялся цѣлые дни до того, что праздность и свобода мнѣ надоѣли. Я чувствовалъ, что только теряю время. Мои женатые товарищи безпрестанно смѣялись надо мною, и прозвали меня "бобылемъ, чумакомъ, батракомъ и мухобоемъ". Жизнь мнѣ опротивѣла; я не зналъ, что дѣлать съ собою и съ своимъ временемъ. Наконецъ, судьба сжалилась надо мною. Въ одинъ истинно прекрасный для меня день, явился какой-то балъ-агуле (извощикъ), который передалъ моему учителю письмо отъ родителей, и малую толику денегъ. Учитель прочелъ мнѣ вслухъ это письмо. Въ немъ сообщалось, что обстоятельства моихъ родителей внезапно измѣнились къ худшему, что они не въ состояніи за меня платить на будущее время, и что просятъ моего опекуна-учителя отпустить меня съ подателемъ письма, который обязался доставить меня домой. О деньгахъ же было сказано, что часть при этомъ высылается, а остальныя будутъ высланы съ благодарностью, не позже, какъ черезъ мѣсяцъ. Моему счастью не было границъ, я готовъ былъ броситься на шею балъ-агуле и облобызать его осмоленную рожу.
Черезъ день я трясся уже въ неизмѣримой польской бугѣ, покрытой рядниной, растянувшись на колючемъ сѣнѣ, и съ особеннымъ наслажденіемъ внимая возгласамъ моего возницы, поминутно щелкавшаго длиннымъ, польскимъ бичемъ, и вскрикивавшаго какимъ-то фистульнымъ голосомъ: "вью! вью! гичь! вью!"
Черезъ нѣсколько дней я былъ въ объятіяхъ моей матери.
IX. Первая побѣда мысли
Я опять очутился въ томъ же густомъ, тѣнистомъ лѣсу, окруженномъ сочными рощами, въ которомъ провелъ свое раннее дѣтство, относительно счастливое и поэтическое въ сравненіи съ послѣдовавшимъ затѣмъ временемъ. Опять увидѣлъ я знакомый; родной ландшафтъ съ винокурней на первомъ планѣ, и съ избушками въ перспективѣ. Но ландшафтъ этотъ не жилъ уже прежнею жизнью: мужики и бабы не суетились какъ трудолюбивыя пчелы, снуя взадъ и впередъ; винокурня не выбрасывала въ небо своей копоти и чернаго дыма; жирные, бражные кабаны не приманивали уже своимъ хрюканіемъ голодныхъ лѣсныхъ волковъ. Все кругомъ было мертво, запущено и пустынно. Мрачная тѣнь, лежавшая на всей окрестности нашего уединеннаго жилья, отражалась и на лицѣ моей матери. Она очень обрадовалась моему появленію, какъ и подросшая старшая сестра моя Сара, но въ глазахъ ихъ поминутно появлялись слезы. По самообольщенію, присущему человѣческой натурѣ, я относилъ эти слезы къ чрезмѣрной радости лицезрѣть меня, красу и гордость семейства (я слишкомъ мечталъ о себѣ), и хотѣлъ отплатить имъ такой же наглядной нѣжностью, но при всемъ моемъ желаніи -- не могъ...
-- Гдѣ отецъ? спросилъ я мать послѣ первыхъ изліяній.
Она вздохнула и опустила глаза.
-- Отецъ уѣхалъ. Когда пріѣдетъ -- не знаю.
Мать заплакала, и Сара тоже.
-- Что такое случилось? объясните, не мучьте меня.