Вышло недоумѣніе: я спрашивалъ Руниныхъ, а еврейкѣ показалось, что я подбиваюсь къ ея истопницѣ, Грунѣ.
Нѣсколько дней снѣдала меня грусть по Руиннымъ. Я цѣлые дни бродилъ по улицамъ, отыскивая кого-нибудь изъ школьныхъ товарищей, въ надеждѣ узнать что-нибудь, но изъ прежнихъ друзей и знакомыхъ я никого отыскать не могъ. Городъ П., какъ показалось мнѣ, совсѣмъ перемѣнился, какъ будто всѣ прежніе люди исчезли. Родители моего бѣднаго друга Ерухима тоже куда-то перекочевали, а мой первый учитель переѣхалъ куда-то къ своей дочери, послѣ того, какъ его дражайшая Леа отправилась въ Елисейскія поля, вслѣдствіе разлитія желчи.
Я предавался праздности. Товарища мнѣ не назначали. Я свободно бродилъ по улицамъ, никто у меня не требовалъ огчота въ моихъ поступкахъ. Отецъ былъ вѣчный труженикъ, а мать была озабочена приведеніемъ въ порядокъ своего хозяйства въ ожиданіи гостей, въ числѣ которыхъ долженъ былъ явиться и будущій женихъ Сары. Нѣсколько дней къ ряду, у насъ въ квартирѣ бѣлили, мыли, скребли и чистили. У насъ (о, роскошь!) появилась даже временная еврейская служанка.
Въ одинъ торжественный вечеръ явились, наконецъ, давно жданные гости. Всѣ они были откупные сослуживцы отца. Между этими евреями только два, три были совершенно похожи на евреевъ, какъ по костюмамъ, такъ и по манерамъ, остальные же принадлежали уже въ новому еврейскому типу, начавшему зарождаться сначала на откупной почвѣ. Нѣкоторые изъ нихъ были чисто выбриты, въ короткихъ сюртукахъ, въ черношелковыхъ манишкахъ, въ панталонахъ, спускавшихся до самой ступни. Въ первый разъ въ жизни я узрѣлъ еврейскихъ щеголей. Такъ вотъ они, эти безбородники и голозадники, къ которымъ такъ презрительно относилась мать въ своемъ ночномъ разговорѣ съ отцомъ! подумалъ я, удивленно разинувъ ротъ, при видѣ этихъ новыхъ для меня людей.
Между этими людьми бросился мнѣ въ глаза одинъ молодой блондинъ. Это былъ молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати-двухъ, довольно красивый собою, съ чрезвычайно выхоленнымъ лицомъ, и съ голубыми, но водянистыми, телячьими глазами. Станъ его былъ очень строенъ, сюртукъ сидѣлъ на немъ какъ вылитый. Сапоги его скрипѣли самымъ пѣвучимъ образомъ, когда онъ ступалъ по землѣ; а ступалъ онъ очень увѣренно, гордо поднявъ голову, напомаженную и надушенную. На рукахъ его красовались кирпичнаго цвѣта перчатки. Когда онъ сбросилъ бархатную фуражку, на головѣ его оказалась такая же феска, съ огромною шелковою кистью.
"Это, должно быть, будущій женихъ Сары. Вотъ красавецъ, такъ красавецъ!" подумалъ я и невольно началъ охорашиваться. Но проклятые мои рукава, при первомъ движеніи, такъ заскрипѣли, что я счелъ за лучшее забиться въ уголъ и совсѣмъ притаиться.
Всѣ дѣти, и Сара въ томъ числѣ, забились въ кухню и не показывали носа. Отецъ и мать суетились вокругъ гостей и угощали чѣмъ Богъ послалъ. Особенно мать хлопотала и острила на каждомъ шагу, глубоко затаивъ свою ненависть къ этимъ голозадникамъ, какъ она ихъ называла.
"Ненужные люди, должно быть", подумалъ я, молчаливо наблюдая за матерью.
Черезъ нѣкоторое время, блондинъ какъ-то нечаянно приблизился ко мнѣ. Окинувъ меня удивленнымъ взоромъ, онъ обратился къ отцу.
-- Это вашъ сынъ, раби Зельманъ? Какой же онъ у васъ уже взрослый! Чѣмъ онъ занимается?