Еврейка смѣрила меня сердитымъ и презрительнымъ взглядомъ.
-- Ого! какъ рано началъ ты уже знакомиться, голубчикъ.
Я вытаращилъ на нее глаза, не понимая, что хочетъ она этими словами сказать.
-- Гдѣ они, скажите мнѣ пожалуйста? попросилъ я еврейку. Она, не отвѣчая мнѣ, отворила дверь въ кухню и позвала:
-- Груня!
Вышла какая-то толстая женщина, не то баба, не то дѣвка, испачканная, босая, въ хохлацкой плахтѣ.
-- А що? спросила эта женщина у еврейки.
-- А вотъ, какой-то волоцюга тебя спрашиваетъ. Дѣло, ишь, имѣетъ, славное должно быть дѣло! Если ты такая... то топить больше не приходи {Евреямъ запрещалось закономъ имѣть христіанскую прислугу, а какъ со субботамъ еврейская прислуга не дотрогивается до огня, то поневолѣ приходилось имѣть субботнихъ истопниковъ и истопницъ изъ христіанъ, въ качествѣ поденныхъ работниковъ.}. Такихъ... мнѣ не нужно.
-- Тобі що? накинулась на меня разъярившаяся хохлуша.-- Яке діло маешь, бисового сына? Оце, якъ візьму я рогачь, та мазну я тебе по пыці, то будетъ ты памятоваты ажъ до новыхъ вінікивъ!
Съ этими словами она бросилась въ кухню, вѣроятно за кухоннымъ оружіемъ, а я, не дожидаясь угощенія, бросился бѣжать во всѣ лопатки.