Трудно передать то, что я чувствовалъ въ эту минуту. Всѣ пережитыя мною, въ виднѣвшемся издали полуразрушенномъ, грязномъ флигелькѣ, ощущенія, всѣ картины прошлыхъ дѣтскихъ страданій и наслажденій, всѣ рожи уличныхъ, безжалостно преслѣдовавшихъ меня мальчишекъ, всѣ морды дворовыхъ собакъ, бросавшихся на меня, звуки скрипки и фортепіано, ругань яги-бабы, материнскія ласки незабвенной Маріи Антоновны, сладкія губки Оли, искалеченные пейсы,-- всѣ эти образы и впечатлѣнія вдругъ вынырнули изъ моей памяти и закружились предо мною.
Я остановился. Сердце билось въ груди, внутреннія, безотчетныя слезы душили меня и захватывали дыханіе. Чего я волновался? Откуда эти болѣзненныя ощущенія? я тогда себѣ отчета не давалъ.
Видъ Рунинскаго жилья очень измѣнился. Домикъ снаружи не блестѣлъ уже бѣлой штукатуркой, въ окнахъ не видать было хорошенькихъ занавѣсокъ и горшковъ съ цвѣтами, словомъ, отъ него вѣяло какой-то мрачною пустынностью и запущенностью. Я долго смотрѣлъ въ окна недоумѣвающими глазами, теряясь въ предположеніяхъ.
Окно отворилось. Выглянула какая-то старая еврейка. Я подошелъ.
-- Чего тебѣ? спросила меня еврейка довольно грубо.
-- Тутъ еще Рунины живутъ? обратился я къ еврейкѣ, нерѣшительно, на еврейскомъ жаргонѣ.
-- Тутъ. А тебѣ на что?
Обрадовавшись я, не отвѣчая еврейкѣ, вбѣжалъ во дворъ и въ одну секунду былъ уже въ сѣняхъ. Еврейка тоже уже была тутъ.
-- На что она тебѣ?
-- Нужно. Я давно уже знакомъ.