-- Некрасивой. И ты, и я -- одного поля ягода, одного орѣшника орѣхи. Только я -- орѣхъ съ здоровымъ ядромъ, и въ грязной, скорлупѣ, а ты -- орѣхъ въ скорлупѣ чистой, да свищъ. Вотъ, кабы мое ядро да въ твою скорлупу,-- тогда вышелъ бы орѣхъ на славу!
Послѣ этото свиданія, пріятели мои болѣе ужь не встрѣчались. Я не старался ихъ сблизить, понимая что въ нихъ затаены какія-то враждебные элементы, отталкивающіе одного отъ другаго. Это -- два переходныхъ еврейскихъ типа, слитіе которыхъ должно было породить третій типъ совершеннаго, порядочнаго еврея. Такіе пустые, элегантные свистуны, какъ Кондратъ Борисовичъ, и такіе циническіе, но съ дѣльнымъ и трезвымъ содержаніемъ Хайкели, къ сожалѣнію, встрѣчаются еще до сихъ поръ въ изобиліи между евреями. Дай Богъ, чтобы они какъ можно скорѣе выродились, или метаморфозировались въ третій, болѣе законченный типъ.
Съ этого достопамятнаго дня, я почувствовалъ совершенное охлажденіе къ моему щеголеватому пріятелю. Я хотя и сталкивался съ нимъ довольно часто въ откупной конторѣ, хотя и пользовался его книгами, но сознавалъ въ душѣ, что ничего полезнаго отъ него почерпнуть не могу. За то я съ горячностью привязался къ Хайкелю, котораго отъ души полюбилъ. Часто я, бывало, по цѣлымъ часамъ высиживалъ у него въ его убогой, грязной конурѣ. Съ какимъ бы вопросомъ я къ нему ни обращался, я всегда получалъ самый логичный, искренній и честный отвѣтъ. А вопросы, какъ грибы, выростали въ моей молодой головѣ и рвались наружу, не давая мнѣ покоя. Онъ постепенно, методически развивалъ во мнѣ наклонность къ мышленію и анализу; онъ объяснялъ мнѣ вещи, которыхъ я не могъ бы въ то время ни услышать, ни вычитать. Онъ познакомилъ меня съ горькою судьбою моей націи, съ ея прошлымъ и настоящимъ. Онъ даже пророчилъ многое, что на моихъ глазахъ ужь сбылось, и многое, что, вѣроятно, рано или поздно, сбудется...
По мѣрѣ того, какъ дружба наша закрѣплялась, Хайкелъ, мало по малу, отбрасывалъ шутовской тонъ и въ конецъ преобразился въ серьёзнаго, глубокомысленнаго профессора, съ горячностью и любовью передающаго все свое нравственное содержаніе любознательному ученику.
-- Посмотри, другъ мой, на грязныя стѣны моей собачьей понуры и помни, что это твой университетъ. Я -- твой первый профессоръ.
-- Отчего же ты не учишь многихъ, такъ точно, какъ меня?
-- Не всѣ воспріимчивы къ моей наукѣ. Притомъ, попробуй пересказать евреямъ то, чему я тебя учу, и увидишь, что завтра же мнѣ придется опять бѣжать куда-нибудь. Я усталъ. Будетъ съ меня.
Вѣчная память тебѣ, мой безкорыстный другъ и учитель, научившій меня срывать повявку съ собственныхъ глазъ.
Разставшись впослѣдствіи со мной, онъ весело распрощался слѣдующими словами:
Смотри смѣло: