-- Ты угадалъ, осленокъ, имѣю это намѣреніе; а намѣреніе это я имѣю не для того, чтобы заработать десять рублей,-- я плевать хочу на деньги -- а для твоей же пользы.
-- Хороша польза! Ты самъ тысячу разъ проклиналъ евреевъ за то, что они такъ рано вступаютъ въ бракъ.
-- Проклиналъ и проклинать буду до тѣхъ поръ, пока большинство еврейскаго общества не образумится и не станетъ воспитывать своихъ дѣтей почеловѣчески. Тогда и ранніе браки будутъ невозможны. Но ты и твои родители принадлежите уже къ отсталымъ; тебѣ уже новой дороги нѣтъ, а потому иди по старой и не барахтайся. Кто залѣзъ въ болото и не можетъ выкарабкаться, тотъ, по крайней мѣрѣ, долженъ улечься въ немъ какъ можно удобнѣе.
-- Какія же тутъ удобства?
-- Жена... Женщина есть уже сама по себѣ удобство, весело отвѣтилъ Хайклъ, мигнувъ правымъ глазомъ.-- А свобода? что это одно стоитъ? Ты самъ себѣ господинъ; дѣлай что хочешь, читай все, что тебѣ нравится, или куда тебѣ угодно. Пріятно развѣ быть всегда на веревочкѣ у матери?
Хайклъ, къ моему несчастью, былъ замѣчательный софистъ, и обладалъ вполнѣ даромъ слова. Если онъ брался доказать что нибудь, то умѣлъ представлять предметы съ такихъ сторонъ, съ такихъ новыхъ точекъ зрѣнія, что дѣло выходило ясно, какъ дважды-два-четыре.
-- Эхъ, братъ, заключилъ онъ свою рѣчь:-- ты вотъ все сидишь надувшись, какъ индюкъ на сѣдалѣ, а чего ты дуешься? Влюбленъ въ эту сырую булку, какъ мать твоя ее называетъ? Какъ бы не такъ! Природа, братъ, въ тебѣ проснулась -- вотъ что.
Чрезъ мѣсяцъ, послѣ описаннаго разговора, я съѣхался съ моей невѣстой. Именно съѣхался, а не сошелся, потому что сдѣлавшись женихомъ и проживши цѣлыхъ два дня подъ одной кровлей съ будущей спутницей моей жизни, я не сказалъ съ ней двухъ словъ, даже не смотрѣлъ на нее прямо, а какъ-то украдкой, искоса. Мнѣ было такъ стыдно!
Когда мы пріѣхали въ М. (съ нами былъ Хайклъ и шадхенъ) и остановились въ единственномъ еврейскомъ постояломъ дворѣ, ворота котораго украшались ворохомъ сѣна, вмѣсто вывѣски, мы уже застали тамъ невѣсту и ея родителей. Изъ трехъ комнатъ, предназначенныхъ къ услугамъ проѣзжающихъ, гости, прибывшіе до насъ, заняли двѣ, а потому въ нашемъ распоряженіи осталась только одна, и та тѣсная, грязная, почти безъ мебёли и тюфяковъ. Переступая порогъ нашей комнаты, я дрожалъ и волновался, какъ будто ожидалъ какого-то страшнаго скандала. Къ моему счастію, никто изъ пріѣхавшихъ не встрѣтилъ насъ. Дверь между нашей комнатою и жильемъ другихъ проѣзжающихъ была наглухо забита. Тѣмъ не менѣе меня конфузилъ шелестъ женскаго платья, раздававшійся у роковой двери; мнѣ казалось, что оттуда, въ щель, на меня смотрятъ посторонніе глаза и я боялся посмотрѣть въ ту сторону.
Чрезъ часъ, къ намъ явился какой-то сухопарый еврей съ длинной, какъ у жирафа, шеей. Это былъ какой-то прихвостень моего будущаго тестя, хасидъ и талмудейская крыса. Пожелавъ матери добраго дня и спросивъ ее о здоровьѣ, онъ подалъ мнѣ и прочимъ членамъ мужескаго рода свою грязную, холодную и мокрую руку, процѣдивъ при этомъ принятую фразу "Шолемъ Алейхемъ"! Мать, изъ вѣжливости, освѣдомилась о драгоцѣнномъ здоровьѣ невѣсты и ея родителей.