-- Какъ тебѣ не стыдно! Вѣдь Хайка кругомъ права, а ты виноватъ. Я уже молчу о моей личной обидѣ.
-- Я виноватъ, а Хайка права, ну и накормите же вашу святую, въ награду.
Ни просьбы, ни увѣщанія, ни резоны не подѣйствовали на меня. Я не пошелъ.
Чрезъ четверть часа прибѣжалъ запыхавшійся тесть, съ тарелкой супа и съ ломтемъ хлѣба.
-- Бѣдный, ты боленъ? Ну, ничего, это, вѣроятно, послѣ поста. Божій постъ никому повредить не можетъ. Доктора, для здоровья даже велятъ какъ можно чаще поститься. Скушай же супцу, дитя мое!
Ясно, отъ него скрыли мое преступленіе. Добрякъ меня такъ долго и искренно упрашивалъ, что я уничтожилъ мигомъ и супъ, и хлѣбъ. Аппетитъ мой потребовалъ еще чего нибудь, посущественнѣе, но я осилилъ его и остался вѣренъ своей роли паціента.
Хайка пришла. Я ни разу не посмотрѣлъ на нее. Я перебрался въ другую клѣть и устроился тамъ на ночь. Она не протестовала. Нѣсколько дней мы жили врозь, не перекликнувшись ни однимъ словомъ. Попала коса на камень. Съ большими трудами тещѣ удалось примирить насъ. Теща, видимо, благоволила ко мнѣ. Мое упорство и симптомы твердаго характера ей очень нравились; именно этого недоставало у ея недоконченнаго мужа. Она, для будущей пользы своей дочери, боялась высказаться на этотъ счетъ, но я замѣтилъ это по ея глазамъ и довольнымъ улыбкамъ.
Удивительно, какъ свобода благодѣтельно дѣйствуетъ на человѣка! Съ тѣхъ поръ, какъ я вышелъ изъ-подъ угнетающей опеки моихъ родителей и наставниковъ, я разомъ почувствовалъ твердую почву подъ ногами, и на этой почвѣ, балансируя какъ неопытный ребенокъ, старался найти центръ собственной тяжести и крѣпко держаться на ногахъ.
Супружеская моя жизнь потекла попрежнему, съ ея шероховатостями, съ ея мелкими стычками и размолвками изъ-за глупыхъ взглядовъ и убѣжденій моей жены. Я сознавалъ въ душѣ, что счастіе, рисуемое въ романахъ, съ такою женщиною немыслимо, но и за всѣмъ тѣмъ мирился съ моимъ жребіемъ. Куда я ни бросалъ свои наблюдательные взоры, въ еврейской средѣ я не встрѣчалъ лучшихъ жонъ. Драчливая семейная жизнь тогдашнихъ евреевъ, фанатизмъ, въѣвшійся въ кровь и плоть, невѣжество отцовъ и полнѣйшая одичалость матерей, должны были производить на свѣтъ божій именно такихъ жонъ, какъ моя. Я счастливъ, утѣшалъ я себя, хоть тѣмъ, что меня не связали съ какой-нибудь чахоточною уродиною.
Наши размолвки, какъ я сказалъ выше, происходили, большей частію, изъ-за пустяковъ. Я слишкомъ усердно копался въ нечестивыхъ книжкахъ -- ссора; я мало разговаривалъ съ своей женою -- ссора; я не хотѣлъ выслушивать ея злословія на сверстницъ, съ которыми она нѣжно цѣловалась при всякой встрѣчѣ -- упреки; я не хотѣлъ посѣщать плаксивую тетушку Басю -- нареканія; я отступалъ отъ какого-нибудь безсмысленнаго мелкаго обряда, или отжившаго обычая -- распря. Но чрезъ нѣкоторое время, у насъ вышла и серьёзная исторія изъ-за такой штуки, изъ-за которой люди, не намъ, дѣтямъ, чета, душатъ и терзаютъ другъ друга немилосердно; изъ-за вспышки той бѣшеной страсти, которая задаетъ не мало работы палачамъ и населяетъ сибирскіе рудники каторжниками. Моя жена заревновала, и заревновала съ присущей ей необузданностью и придирчивостью. А я былъ чистъ, какъ небесная роса, какъ горный снѣгъ, и такъ же какъ снѣгъ холоденъ въ той, къ которой меня ревновали. Какъ не возмутиться подобною несправедливостью!