-- Коли мой хлѣбъ горекъ, то поищи себѣ послаще.
-- И поищу, и отыщу.
Я хлопнулъ дверью и ушелъ къ себѣ. Я твердо рѣшился написать моимъ родителямъ и просить ихъ дать моей женѣ пріютъ до тѣхъ поръ, пока я не отыщу для себя какихъ-нибудь занятій. Я былъ вправѣ не только просить, но и требовать, такъ-какъ скоро наступала ихъ очередь содержать насъ впродоженіе извѣстнаго періода времени. По правдѣ сказать, я и самъ не зналъ, на какія занятія, на какіе заработки я имѣю право разсчитывать. Я считалъ себя ни къ чему практичному неспособнымъ.
Рѣшившись однажды на что-нибудь, я никогда своего рѣшенія не откладывалъ въ длинной ящикъ и не пятился отъ него назадъ. Я досталъ листъ бумаги и сѣлъ писать. Вошелъ тесть.
-- Что случилось, дитя мое? спросилъ онъ меня своимъ грустнымъ, добрымъ голосомъ.-- Бейла до того взбѣшена, что я счелъ за лучшее упрятаться отъ нея.
-- А вотъ что, тесть. Я рѣшился не оставаться у васъ. Я буду имѣть собственный хлѣбъ.
Тесть сомнительно покачалъ головою.
-- Не сомнѣвайтесь. Не знаю, гдѣ и какъ, но я самъ себя пристрою.
-- Дай-то Богъ! О, еслибы и я могъ достать себѣ собственной кусокъ хлѣба, какъ возблагодарилъ-бы я Всевышняго. Но Бейла говорить, что я ни къ чему неспособенъ, кромѣ бани и синагоги, и, кажется, она права... И, еслибы ты зналъ, дитя мое, какъ горекъ женинъ хлѣбъ...
Онъ опустился на стулъ и свѣсилъ свою голову на грудь. Крупная слеза упала на его сѣдую бороду. Жаль было смотрѣть на этого забитаго, приниженнаго, безпомощнаго человѣка.