-- Ну, полно балагурить, Леа, и запугивать ребенка; лучше дай поужинать гостямъ, да уложи ихъ спать; они устали, вѣроятно, съ дороги.
-- Я гостей не ожидала, и ужинать нечего.
-- Не безпокойтесь, тетушка, у насъ остались еще дорожные запасы. Хочешь ужинать, Сруликъ?
Я отказался отъ ужина. Мнѣ было не до него. Я допросился спать.
-- Какой онъ у тебя капризный! затрещала опять старуха, мотая головой.
-- Ну, если спать хочешь, такъ или въ эту дверь, тамъ найдешь большой сундукъ, а на немъ подушки. Тамъ и ложись.
Отецъ сострадательно посмотрѣлъ, всталъ и повелъ меня въ указанную кануру. Леа взяла со стола огарокъ, оставивъ мужа съ его громадною книгою въ потьхахъ, и посвѣтила. Отецъ самъ постлалъ мнѣ на сундукѣ, окованномъ желѣзомъ, и я улегся.
Какъ только отецъ, въ сопровожденіи старухи, вышелъ изъ моей импровизированной спальни, я уткнулъ голову въ единственную подушку, и горько заплакалъ.
Пріемъ, сдѣланный намъ, не предвѣщалъ ничего хорошаго. Жостко было спать, но усталость и нервное разслабленіе повергли меня въ тотъ глубокій, мертвенный сонъ, въ который погружаются дѣти, послѣ часоваго рыданія.
На другое утро, отецъ, сдавъ мои пожитки -- ихъ было очень немного,-- и снабдивъ меня нѣсколькими серебряными монетами, распрощался со мною необыкновенно нѣжно, и уѣхалъ. Я остался одинъ.