Кровь прилила къ головѣ, въ вискахъ застучало, кулаки конвульсивно сжались.
-- Вы... подлецъ! сорвалось у меня съ языка. Я выбѣжалъ вонъ.
Въ тотъ самый день я сдалъ откупной архивъ Ранову. Тугаловъ, желая наказать меня за дерзость, хотѣлъ подвести меня подъ какой-то параграфъ питейнаго устава, подъ какую-то уголовщину за несдачу какого-то отчета, за какой-то небывалый захватъ откупной выручки; словомъ, хотѣлъ сотворить ту самую подлость, къ какой прибѣгали откупщики, иногда самые крупные, для вымещенія своего гнѣва на несчастныхъ служащихъ; но благодаря дружбѣ Рапова и свойству моей обязанности, заключавшейся въ одной запискѣ мертвыхъ цифръ, ему это не удалось.
Я остался безъ средствъ. Существовать было нечѣмъ. Я рѣшился отправить семью къ моей матери въ деревню, самому же остаться въ городѣ и, перебиваясь кое-какъ, отыскать частную службу. О намѣреніи своемъ я объявилъ женѣ.
-- Я не поѣду отсюда, съ мѣста не тронусь. Ты избавиться отъ меня вздумалъ, пожуировать на свободѣ захотѣлось? рѣшительно осадила меня жена.
-- Чѣмъ же мы жить будемъ?
-- Это не мое дѣло. Ты обязанъ кормить, ты на то мужъ.
-- Обязанъ! Но если нечѣмъ?
-- Всѣ не имѣютъ, а достаютъ. Ты мы къ чему не способенъ, ты виноватъ.-- Горькая моя доля! лучше бы я вышла сапожника, за водовоза, только не за тебя.
-- Да... лучше было бы, согласился я.