Мы выскочили на дворъ въ однихъ рубахахъ, босикомъ... Меня била лихорадка, зубы стучали, въ глазахъ троилось. Ночь была темная, небо покрыто тучами, вѣтеръ былъ сильный. Громадное зарево вырѣзывалось на черномъ фонѣ ночнаго неба, какимъ-то гигантскимъ, уродливымъ, красно-багровымъ пятномъ. И это пятно, какъ показывалось моимъ помутившимся глазамъ, багровѣло гдѣ-то безконечно далеко, на самомъ краю горизонта. Я удивился, что, несмотря на страшную даль зарева, я явственно слышу рѣзкій свистъ и трескъ пожирающей стихіи, что дымъ, заносимый, вѣтромъ, выѣдаетъ глаза, что я, на своемъ лицѣ, ощущаю какой-то жгучій жаръ... Я какъ помѣшанный дико обвелъ глазами и остановилъ свой взоръ на окружавшей меня суетящейся толпѣ.
-- Гдѣ горитъ? спросилъ я.
-- Да твой же крамъ горитъ... нешто, не видишь?
Что затѣмъ было не помню...
Я очнулся въ объятіяхъ моей матери. Она и жена моя истерически, захлебываясь, рыдали; отецъ, вытирая кулаками слезы, стоялъ тутъ же, мрачный какъ туча; полунагія дѣти пищали и хныкали. Я все видѣлъ, все чувствовалъ, но, не будучи въ состояніи шевельнуть пальцемъ, лежалъ безмолвный, бездыханный, какъ человѣкъ въ летаргическомъ снѣ, въ которомъ мнимый трупъ съ полнымъ сознаніемъ присутствуетъ на собственныхъ похоронахъ, слышитъ, чувствуетъ все происходящее, но не имѣетъ силы, крикомъ или движеніемъ, протестовать противъ страшной участи...
Все сгорѣло, все было истреблено огнемъ. Я остался нищимъ, неоплатнымъ должникомъ-банкрутомъ. Я ограбилъ свою бѣдную мать.
Я опускаю завѣсу на мои чувства, на мое внутреннее я, въ тѣ минуты невыразимаго горя и крайняго отчаянія; мнѣ страшно переживать еще разъ это прошлое даже мысленно.
Но молодость вынослива, живуча.
И въ бреду самаго свирѣпаго пароксизма охватившей меня нервной лихорадки, и въ то время, когда я началъ исподволь поправляться, во снѣ и наяву, неотразимо мучили меня вопросы, неотступно вертѣлись въ моемъ мозгу.
-- Кто виновенъ въ моемъ несчастіи?-- За что жестокій рокъ меня преслѣдуетъ? Кто изуродовалъ мою жизнь? за что?