-- Вы отпускаете мальчика одного по вечерамъ. Не диво, если собаки его загрызутъ, или мальчишки прибьютъ.
Леа молчала.
-- Успокойтесь, матушка, рана его не опасная. Я сдѣлала что нужно. Завтра увижу, можетъ быть, пошлю за докторомъ.
-- На цто докторъ? Я сама его полѣцу. Вставай, Сруликъ! Пойдемъ домой.
-- Нѣтъ ужъ, голубушка, я до завтра его не отпущу, какъ хочешь.
-- Нехай онъ тутъ, отвѣтила Леа подобострастно.-- Только, позалуйста, барыня, не давайте ему кусать трафнаго.
-- Успокойся, не отрафимъ его. Чай съ хлѣбомъ трафное, или нѣтъ?
-- Цай и хлѣба, тозе трафь, но нехай мозно, уступила Леа, и убралась восвояси.
Жестокіе мальчишки, какъ я обязанъ вамъ за ваши побои! Этотъ случай далъ мнѣ возможность сблизиться съ милымъ, добрымъ, истинно-нравственнымъ семействомъ Руниныхъ. Тутъ мое дѣтское сердце впервые почувствовало и любовь, и дружбу, и благодарность. Тутъ я научился выражаться кое-какъ на русскомъ языкѣ; тутъ я усвоилъ себѣ первоначальныя основныя правила русской грамоты и чистописанія; тутъ я воспринялъ глубокое убѣжденіе въ томъ, что истинная честность, доброта и гуманность не зависятъ ни отъ національности, ни отъ какой бы то ни было исключительной религіозной подкладки, а отъ развитія, разумнаго воспитанія и удачныхъ условій жизни. Я дитятей узналъ уже, что свѣтъ не безъ добрыхъ людей, но что эти добрые люди очень рѣдки, однакожь. Это глубокое убѣжденіе, вкоренявшееся во мнѣ съ самаго дѣтства, дало мнѣ возможность относиться впослѣдствіи довольно хладнокровно къ несправедливости и эгоизму человѣческой натура, и долго помнитъ ту гомеопатическую дозу хорошаго, которымъ люди изрѣдка меня угощали.
Я почти ежедневно началъ бывать у Руниныхъ. Марья Антоновна научила меня нѣкоторой опрятности. Собственноручно мыла и чесала мнѣ голову, починяла мое платье. Митя выучилъ меня немного читать и писать порусски. Все семейство полюбило меня за тихій нравъ и за мою любезность. Сначала я былъ очень молчаливъ, боялся произнесть слово, чтобы не подвергнуться насмѣшкѣ, но когда увѣрился, что не только надо мною не смѣются, но, сверхъ того, охотно поправляютъ мои ошибки, я сдѣлался смѣлѣе, и говорилъ свободно, не стѣсняясь. Такимъ образомъ, мало но малу, я нѣсколько освоился съ русскимъ языкомъ. Съ тѣхъ поръ, какъ я началъ бѣгать вмѣстѣ съ Митей и Олей по просторной, почтой пустой комнатѣ, спеціально для этого опредѣленной Марьей Антоновной, я чувствовалъ себя я сильнѣе, и здоровѣе. Оля меня очень любила. Я былъ свой въ домѣ Руниныхъ, но какъ только являлась въ домъ къ нимъ чужая личность, будь это взрослый, или ровесникъ Мити, я въ ту же минуту убѣгалъ домой. Я былъ увѣренъ, что другіе не посмотрятъ на меня такими доброжелательны ни глазами, какими смотрѣли на меня мои друзья и покровители, и мое самолюбіе возмущалось при этой мысли. Мнѣ, правда, иногда жутко приходилось отъ моего наставника и его яги-бабы за сближеніе съ гоимъ, но я переносилъ наказаніе съ стоическимъ хладнокровіемъ, и при первой возможности вновь бѣжалъ къ Рунинымъ. Если Леа превращалась въ аргуса и не пускала меня къ сосѣдямъ, хоть впродолженіе одного дня, во флигель являлась сана Марья Антоновна, и брала меня съ собою. Леа боялась ее, и не смѣла сопротивляться.