-- Что вы затѣваете? идите, пожалуйста.
-- Убирайтесь, я не пойду.
Нижній чинъ вытаращилъ глаза, развелъ руками и вышелъ молча.
Проснувшись на другое утро, я удивился перемѣнѣ, совершившейся во мнѣ. Моя рѣшимость, зародившаяся подъ вліяніемъ рема, осталась непоколебимою. Я ничего знать не хотѣлъ.
"Будь что будетъ, а я не поддамся"! сказалъ я себѣ, и отправился къ управляющему.
Дорненцвергъ вставалъ съ зарею и, съ самаго ранняго утра, начиналъ мучить подчиненныхъ. Онъ по цѣлымъ часамъ заставлялъ людей работать безъ пользы, толочь воду, переливать изъ пустого въ порожнее, лишь бы лишить ихъ свободы и отдыха. Это былъ мучитель по природѣ, по инстинкту.
Я засталъ его въ щегольскомъ кабинетѣ, у письменнаго стола, что-то пищущимъ. У дверей слонялись какіе-то пріѣзжіе служащіе, съ робкими, заспанными физіономіями.
Я поклонился, поклонъ остался незамѣченнымъ. Я стоялъ добрый часъ на ногахъ. Дорненцвергъ обращался къ другимъ, а меня какъ будто и не видѣлъ. Тутъ только, въ первый разъ, я имѣлъ достаточно времени всмотрѣться въ наружность этого свирѣпаго человѣка.
Это былъ мужчина замѣчательной красоты, низенькаго роста, но хорошо сложенный, съ блѣднымъ, матовымъ цвѣтомъ лица, съ окладистой черной бородой. Въ складѣ его лица было что-то, напоминающее италіянскій типъ. Когда Дорненцвергъ молчалъ, опустивъ глаза, то его лицо можно было принять за обликъ добраго, простодушнаго человѣка, но когда онъ открывалъ глаза и обращалъ ихъ на кого-нибудь, то чувствовался сразу какой-то токъ ядовитости и свирѣпой злости, неудержимо проникавшій въ сердце того, на котораго глаза эти были устремлены. Его странно звучавшій голосъ, особенно его смѣхъ, напоминали рѣзкій хохотъ тигра, при видѣ неизбѣжной добычи.
Чѣмъ больше я всматривался въ это лицо, чѣмъ больше я вникалъ въ затаенный смыслъ этихъ красивыхъ чертъ, тѣмъ больше я проникался ненавистью къ нему. Рѣшимость моя возросла до того, что я, наскучивъ стоять и переминаться на ногахъ, осмѣлился опуститься на стулъ, не дожидаясь приглашенія.