Я замѣтилъ, какъ Дорненцвергъ вздрогнулъ въ ту минуту, когда я нарушилъ строгую кабацкую дисциплину, но онъ все-таки смолчалъ. Было ясно, что онъ оторопѣлъ отъ моей неожиданной дерзости и въ первую минуту не нашелся.
Черезъ нѣсколько минутъ, онъ внезапно всталъ, повернулся во мнѣ всѣмъ фасомъ и строго, презрительно спросилъ.
-- Что вамъ угодно?
Я въ свою очередь всталъ.
-- Вы изволили меня требовать вчера.
-- А вы изволили уже выспаться съ дороги?
-- Благодарю васъ за вниманіе.
-- Ступайте. Вы мнѣ ненужны.
Съ довольною улыбкою на лицѣ, я вышелъ. Въ конторѣ суетились, приготовляя дѣла къ сдачѣ мнѣ. Дѣлать было пока нечего. Я отправился на квартиру, досталъ изъ моего запаса книгъ одну, пришелъ обратно въ контору и сѣлъ читать, закуривъ при этомъ папиросу. На меня посмотрѣли какъ на революціонера, какъ на отчаяннаго человѣка и старались держаться отъ меня подальше. Черезъ нѣсколько минутъ, Дорненцвергъ накрылъ меня надъ книгою и съ папиросой въ зубахъ.
-- Это еще что? крикнулъ онъ ко мнѣ, позеленѣвъ отъ ярости, какъ ящерица.