Благодаря вниманію принципала, мнѣ дали и помощниковъ и канцелярскихъ, отвели сносное помѣщеніе и не смѣли систематически мучить, какъ прежде. Я ввелъ человѣческіе порядки въ моемъ отдѣленіи. Съ семи часовъ утра закипала работа; трудились, не разгибая спины, до трехъ часовъ по полудни; затѣмъ канцелярія запиралась и труженики распускались до другаго дня. Возставалъ, протестовалъ Дорненцвергъ противъ моего неслыханнаго самоволія, но ему ничто не помогало.
Съ трехъ часовъ, за исключеніемъ экстренныхъ случаевъ, я былъ свободенъ и независимъ въ то время, какъ другіе мои сослуживцы продолжали сидѣть по ночамъ, дожидаясь разрѣшенія Дорненцверга на отпускъ домой. У меня оставалось много свободнаго времени, чтобы пользоваться жизнью. Прошу однакожъ не понимать этого выраженія въ его прямомъ смыслѣ. Жить, что называется, было не начто. Чтобы дожить длинный мѣсяцъ до конца, приходилось нерѣдко отправлять свою единственную полдюжину серебрянныхъ ложекъ къ ростовщику, на временное пребываніе. Считая чужія сотни тысячь, я у себя не могъ насчитать запасныхъ копѣекъ. Но все-таки я жилъ съ сознаніемъ нѣкоторой свободы, я не работалъ какъ животное для одного только корма. Въ это свободное время я много читалъ и работалъ для собственнаго саморазвитія. Я освоился съ нѣмецкимъ языкомъ, его беллетристической и популярно-научной литературой и утопалъ въ блаженствѣ, окунувшись въ этотъ живительный источникъ мысли. Я сошелся съ старикомъ полякомъ, другомъ великаго Ленинскаго, посвятившимъ всю свою пеструю, романическую жизнь любви и музыкѣ. Онъ полюбилъ меня какъ роднаго, и безвозмездно занялся моимъ музыкальнымъ образованіемъ.
Съ перваго дня службы у сына, я сдѣлался почти общимъ другомъ моихъ многочисленныхъ сослуживцевъ. Во мнѣ признали характеръ, силу воли и степень образованія, которую бѣдные, забитые люди чрезъ чуръ преувеличивали. Особенное удивленіе и изумленіе возбудилъ я къ себѣ, выйдя побѣдителемъ изъ неравной борьбы съ мнимымъ Голіаѳомъ, Дорненцвергомъ. Вокругъ меня сплотилась партія униженныхъ и оскорбленныхъ. Ко мнѣ прибѣгали за совѣтомъ. Я часто ходатайствовалъ у откупщика за другихъ и рѣдко получалъ отказъ. Часто, по вечерамъ, собирались ко мнѣ пріятели и, за чашкою блѣднаго чая, или за горшкомъ варенаго картофеля, мы бесѣдовали далеко за полночь.
Горожане евреи, считая меня еретикомъ и вольнодумцемъ, не менѣе того уважали. Я никому никогда не отказывалъ въ услугѣ, въ безплатномъ написаніи прошеyія по титулѣ и безъ титула, ходатайствовалъ въ полиціи (гдѣ имѣлъ нѣкоторое значеніе, благодаря откупу) за евреевъ, стѣсняемыхъ произволомъ мелкой власти. Еврейскіе купцы, имѣвшіе дѣла съ откупомъ, обращались ко мнѣ съ слезными молепіями спасти ихъ отъ придирокъ и грабительскихъ начетовъ Дорненцверга. Я старался быть имъ полезнымъ насколько хватало силы и вліянія.
Меня всѣ почти хвалили и уважали, пока я бѣдствовалъ и нищенствовалъ, но впослѣдствіи, какъ только мнѣ повезло нѣсколько въ жизни, на меня накинулась цѣлая свора негодяевъ, безбожно меня обиравшихъ, но въ тоже время осуждавшихъ, порицавшихъ и копавшихъ яму подъ моими ногами. Враги выростами кругомъ меня какъ грибы, и преимущественно изъ тѣхъ, которымъ я оказалъ болѣе или менѣе важныя услуги...
Однажды, является ко мнѣ на домъ знакомый купецъ еврей.
-- Помогите мнѣ спастись отъ несчастія и банкрутства.
-- Въ чемъ дѣло?
-- Я поставлялъ въ... большую партію спирта, на своихъ фурахъ. Это было прошлою осенью. Грязь была невылазная, соломы и сѣна, по случаю неурожая, по дорогѣ не оказывалось, или продавалось на вѣсъ серебра. Волы передохли. Бочки со спиртомъ лежали разбросанныя по дорогамъ, въ различныхъ пунктахъ, долгое время. Я собралъ послѣднее, что у меня было, влѣзъ въ неоплатные долги, но окончилъ поставку. Въ бочкахъ оказались большія недостачи; нѣкоторыя совсѣмъ лопнули. Дѣло дошло наконецъ до расчета. Я долженъ получить нѣсколько тысячь руб., но Дорненцвергъ не только не платитъ, но еще съ меня требуетъ какихъ то пятнадцать тысячъ руб., угрожая искомъ.
-- На какомъ же это основаніи?