Откупщикъ загадочно посмотрѣлъ на меня.
-- Совѣсть... справедливость... общественное мнѣніе, процѣдилъ онъ сквозь зубы, скорчивъ крайне-презрительную гримасу.-- Велите заплатить ему, рѣшилъ онъ рѣзко.
Бѣднякъ былъ спасенъ.
Какъ Тугаловъ далъ мнѣ кличку "Щеголь", такъ откупщикъ сынъ, не знаю почему прозвалъ меня философомъ. Но въ голосѣ послѣдняго при произнесеніи этого насмѣшливаго титула, не слышалось того презрѣнія, какое чувствовалось въ кличкѣ "Щеголь". Откупщикъ сынъ далеко меня не презиралъ; онъ смотрѣлъ только на меня тѣми глазами, какими смотритъ дѣловой, ожесточившійся въ борьбѣ опытный старикъ на увлекающагося юношу. Я въ душѣ считалъ его человѣкомъ черствымъ, безсердечнымъ и скупымъ, но уважалъ его и восторгался его необыкновенными способностями, замѣнявшими ему образованіе. Въ послѣдствіи, когда я набрался побольше житейскаго опыта, я его еще больше оцѣнилъ.
Во время моихъ разъѣздовъ съ принципаломъ, гораздо позже, мы однажды остановились въ маленькомъ городкѣ. Прогуливаясь, отъ нечего дѣлать, по грязнымъ улицамъ, я наткнулся на еврейскаго мальчика, продающаго крендели. Я заговорилъ съ нимъ, спрашивая о чемъ-то.
-- Какимъ случаемъ попалъ ты сюда? спросилъ я мальчика.
-- Я сирота. Меня какъ лакея завезъ сюда еврейскій купецъ, а потомъ разсердился и бросилъ тутъ. Я имѣлъ тогда капиталу два злотыхъ и началъ торговать кренделями.
-- И что же?
-- Ничего, живу, слава Богу.
-- Давно уже торгуешь?